Я стояла в центре башни, потрясенно оглядываясь.
Мыслей было так много…
Во сколько он научился писать? Два-три годика? Я не знаю, как растут местные дети, но Адрасик был очень смышленый, смог бы он написать такое в годик? Судя по нижней надписи, кесарю едва ли было больше…
«Мир принадлежит мне!»…
Я пошатнулась, поняла, что с трудом стою, но все так же продолжала оглядывать пол, стены, потолок и надпись… одну и ту же надпись абсолютно везде.
«Мир принадлежит мне!»…
И вздрогнула всем телом, едва услышала насмешливое:
— Я бы поинтересовался тем, что ты здесь делаешь, но в данный момент мне крайне любопытно, чем тебя надпись не устраивает?
Резко повернувшись на звук голоса, я, наконец, увидела кесаря.
Он сидел на полу, привалившись спиной к одноместной застеленной полуистлевшим покрывалом кровати и единственным, что было отчетливо видно в полумраке, а кесарь занял наименее освещенную часть помещения, были его сверкающие ледяной насмешкой глаза.
— Да ничем, — решительно направившись к супругу, ответила я, — разве что одной маленькой неувязочкой.
— Какой же? — безразлично поинтересовался император Эрадараса, даже не делая попытки встать.
Подойдя, я для начала обошла его с обеих сторон, выискивая кинжал где-нибудь в спине.
— Нежная моя, ты слишком плохого мнения о моих способностях к выживанию, — проследив за моими поисками, сообщил Араэден.
— Да как сказать, опыт, знаете ли, — язвительно ответила я, и, обойдя кесаря так, чтобы оказаться с ним лицом к лицу, присела на пол, вглядываясь в бледного, и судя по виду, явно переоценившего свои способности к выживанию императора.
— Ну я же выжил, — с едва тронувшей его губы улыбкой, произнес Араэден.
— Что-то мне подсказывает, что все те, кто возлежат между первой и третьей стенами, думали так же, — съязвила я.
И протянув ладонь, прикоснулась к его щеке — кесарь был ледяным на ощупь. Ледяным настолько, словно жизни в нем не осталось вовсе.
— Между первой и второй, — устало сказал император, и обессилено откинув голову назад, посмотрел на меня с едва читающейся насмешкой.
— И над чем потешаемся? – несколько враждебно поинтересовалась я.
— Ты очень плохая дочь, — обозначил свою абсолютную осведомленность кесарь. И добавил неожиданно жестко: — Зачем ты пришла, Кат?
Разведя руками, полувопросительно ответила:
— Потому что я очень плохая дочь?
Укоризненный взгляд и неожиданно откровенное:
— Я не уверен, что смогу покинуть эту башню, нежная моя.
И мое сердце сжалось так, что стало больно даже дышать. Вглядываясь в столь знакомые черты нечеловечески злого лица, я искала в себе силы сказать хоть что-то, и не находила ни сил, ни слов. Разве что вопросов было изрядно.