Я на мгновение застываю в нерешительности, желая рассказать ему о кинематографе так же страстно, как он только что говорил об океанских дождях, но тут же вспоминаю инцидент с Патриком и испытываю что-то вроде дурноты. Сегодня у меня нет желания все это повторять. Пожалуй, в другой раз.
– История, – иду я на компромисс, совершенно не греша против истины. – Раз уж наступило время исповеди, признаюсь как на духу – в последнее время я подумываю о том, чтобы стать архивариусом или работать в музее.
Лицо Портера озаряется, словно я напомнила ему о чем-то важном.
– Типа, раскладывать все по полочкам и вносить сведения в каталоги?
– Вроде того. Еще есть вариант стать музейным смотрителем, я точно не знаю.
Озвучив вслух свои планы, я чувствую себя не в своей тарелке. Меня немного корежит, хочется куда-нибудь улизнуть, но мы стоим на скале, поэтому бежать особо некуда.
– Так что работать в «Погребе» для меня хоть и не предел мечтаний, но для начала сгодится. Чтобы потом было что писать в резюме.
Он искоса смотрит на меня, и я еще немного рассказываю ему о своих музейных устремлениях, идеально вписывающихся в мой образ жизни Ловкача-Пройдохи: держаться в тени, не подвергать себя стрессу, трястись над предметами древности и заботливо хранить исторические реликвии, что подавляющему большинству людей кажется занятием до омерзения скучным. Как бы мне ни нравилось кино, стать режиссером у меня желания нет. Чем дольше я живу, тем больше это понимаю. Спрячься подальше, детка. Я с превеликим удовольствием буду копаться в коробках со старыми папками.
– Мне нравится извлекать на свет божий то, что люди когда-то забыли. Кроме того, я действительно обладаю неплохими организаторскими способностями.
– Это я уже заметил, – слегка улыбается Портер.
– В самом деле?
– Твой ящик для денег. Купюры в нем всегда сложены одной и той же стороной, смятые уголки расправлены. Аккуратными пачками, которые остается только стянуть лентой и положить в сумку для инкассации. У большинства же в ящиках царит настоящий хаос, а банкноты валяются как попало.
Мои щеки полыхают румянцем. Странно, что он обращает на подобные детали внимание.
– Я люблю, когда все чисто и аккуратно.
Всему виной дурацкая бухгалтерская кровь.
– Аккуратно – это хорошо. Что бы ты ни говорила, а склонность к наукам в тебе все же есть.
– Ну уж нет! – восклицаю я. – Спасибо за комплимент, но тут ты не прав.
Он тихо посмеивается, и в уголках его глаз собираются морщинки.
– Но… ты же не собираешься до конца жизни работать в Парилке?
– Боже мой, конечно нет, – с кислой миной на лице отвечаю я, – только не в Парилке.