Гитлеровцы снова пошли в атаку. И тогда заговорил автомат ефрейтора Барамзиной.
— Вот вам, сволочи! За наших получайте! За всех и за все!
Потом она сказала Алексею:
— У меня еще есть раненые. Самых тяжелых я отправила с бойцами. Возьми Петра, он, может, еще выдержит, и неси к нашим в лес.
— Я тоже останусь, — твердо сказал боец.
— Пойми, Алексей, ты быстрее доползешь с ним, ты сильнее. А я прикрою огнем. — Таня неожиданно повысила голос: — Возьми Петра, слышишь, я приказываю как старшая по званию!
Алексей посмотрел в серьезные, усталые глаза девушки, пополз к блиндажу.
— Держись за меня, Петро. Вместе поползем.
— Ни, Алешка, — подал голос раненый. — Повзы один. — Петро, собрав силы, начал стрелять. — Ось вам, ось, гадюки!
Вдруг он почувствовал, как левая рука Алексея, поддерживавшая его, ослабла. Алексей уткнулся лицом в бруствер окопа. Пуля пробила ему голову.
Гитлеровцы шли и шли.
— Хох! Хейль! — слышались дикие выкрики.
На фоне серых мундиров четко выделялись эсэсовцы в черном: они подгоняли эту серую массу, не считаясь с потерями.
— Форвертс, золдатен, форвертс!
— Рус, сдавайся! — кричали немцы на ломаном русском языке.
Таня оттащила Петра в блиндаж, на ступеньки.
— Сестричка, тикай звидсы. Я один…
— Молчи…
— Тикай, воны вже близько… — слабо проговорил Петро.
Немецкая речь слышалась совсем рядом.
— Форвертс!
— Ам лебен лассен![1]
И вдруг Таня закричала не своим голосом, закричала так, что солдаты в передней цепочке наступающих на какое-то мгновенье остановились:
— Нет, не-ет, крысы! Вы не пройдете! Мы еще боремся, мы еще живы! Вот вам, вот, вот, вот!
Раздалась автоматная очередь, затем еще, еще. Это последние минуты стреляла ефрейтор Барамзина. Гитлеровцы забросали блиндаж гранатами, и для Тани наступила тишина.
2
Таня силилась вспомнить, сколько времени длится допрос, и не могла. Дважды она теряла сознание, обессиленная нечеловеческими пытками. Гитлеровцы устраивали себе пятиминутный отдых, офицеры выходили из блиндажа, о чем-то советовались там, спорили. Их гортанные голоса собачьим лаем отзывались в ушах девушки.
В блиндаже было полутемно. Фашисты установили два фонаря на аккумуляторах, видимо, давно уже находившихся в работе.
Тане страшно хотелось пить. Сидя на ящике из-под патронов, она облизывала запекшиеся губы. Лицо ее вздулось, гимнастерка была содрана, спина нестерпимо горела-ныла: обер-лейтенант оставил на ней несколько кровавых полос плоским штыком.
Палачи вошли в полуосвещенный блиндаж. Таня подумала: «Сейчас все повторится снова. Или они придумали что-то еще более ужасное, чем прежде».