После пятимесячного пребывания в Каффе Маншук переправился через Таманский пролив и прибыл в землю черкесов, но пробыл там всего полгода, ибо татарский хан, узнав о его пребывании там, просил черкесского владетеля изгнать Маншука из земли черкесов. Маншук перешел в Мингрелию и поселился в трех днях пути от Черного моря. Оттуда я через Константинополь, Львов и Краков прибыл во Фрейзинген — соседний с моей родиной город».
Я поставил точку и подумал: «Неужели все? Неужели тридцать три года уместились на пачке бумажных листов толщиною в два пальца?»
И в это время в дверь кто-то постучал.
— Войдите, — сказал я.
На пороге стоял Томаш.
— Что поделываешь? — спросил он.
— Вот, — сказал я и ткнул пальцем в пачку листов на столе.
Томаш спросил:
— Неужели закончил?
— Как думаешь, может уместиться человеческая жизнь вот на этой бумаге? — ответил я ему вопросом на вопрос.
— Может уместиться между двумя датами, — ответил Томаш. — Могильные плиты — хорошее тому доказательство. — И, наверное, смутившись такой категоричностью, спросил: — Впрочем, может быть, покажешь что-нибудь?
Я взял последний листок моей «Книги странствий» и протянул его скриптору.
— «Маншук перешел в Мингрелию, — громко и отчетливо прочел Томаш, — и поселился в трех днях пути от Черного моря. Оттуда я через Константинополь, Львов и Краков прибыл во Фрейзинген — соседний с моей родиной город».
А знаешь. — проговорил он раздумчиво, — не уместится твоя жизнь между двумя датами.
— Не уместится, Томаш. Тем более, что в тех строчках, которые ты сейчас прочел, заключена не только часть моей жизни, но и судьба твоего брата Карела, и еще трех других наших товарищей.
Так что, пожалуй, не на всякую жизнь хватит одной строки.
Глава VII
О чем не было рассказано в последних строках
На невольничий рынок в Каффе я пошел вместе с моим господином. Точнее он ехал верхом, а мне велел идти у седла и вести коня за повод. Было жарко. Маншук — толстый и важный, наряженный в три халата, — обливался потом, но ни одного из своих одеяний не снимал.
Невольничий рынок располагался рядом с гаванью.
Мы спускались к нему с холма, на котором стояла крепость генуэзцев, и на синей глади спокойного, залитого солнцем моря, мне хорошо были видны треугольные и квадратные паруса драккаров и нефов, каравелл и караков.
В стороне от парусных судов в Гребной гавани стояли низкобортные длинные галеры и каторги.
Столь же хорошо виден был и Невольничий рынок — большая четырехугольная площадь, окруженная невысокой стеной, низ которой был сложен из гальки и песчаника, а ее верх, по примеру живущих в Каффе татар, был глинобитным.