Дочь приехала… А радости нет. Ровно и не её дочь, квартирантка. Про себя ничего не рассказывает и про мать ничего не спросит. Валяется целый день на диване, с книжкой, к вечеру начинает «штукатуриться», потом куда-то уходит. Подружек себе завела, такие же накрашенные куклы с соломенными волосами. Глаза бы на них не глядели. Все хихоньки да хаханьки, ни одного путного слова. Как она будет жить? Ведь ни постряпай, ни в квартире прибрать, ни постирать на себя. В магазин за продуктами не сходит: вот тебе деньги, купи то-то и то-то. Тьфу! А деньгами сорит, видать, не поскупились дядя с теткой, отвалили денег кучу. Все чего-то ходит на вокзал, похоже, ждет кого-то. Уж не приехать ли за ней должны? Приедут, заберут, не удержишь. Как станешь её удерживать? За мать не считает, вроде стряпки при ней. Батрачка, у родной дочери в услужении.
Горит сердце старой женщины, огнем полыхает. Спать ляжет — сон не идет, есть сядет — кусок в горло не лезет. Постаралась невестушка, душу дочери подменила, разум из головы вынула. Что с того, что телом крепка, здоровьем пышет, коли ветер в голове.
Целый вечер мечется Пелагея Романовна по комнате, места себе не находит. Все чаше и чаще вспоминается далекое, безвозвратное.
…Шумит, волнуется густая колхозная рожь. Вдали стрекочет конная косилка Элексея. Возле леска, где поле перерезано петляющим оврагом, бабы жнут серпами. В небе поет-заливается жаворонок. Жарко, пот заливает глаза, хочется пить. Палаги подходит к суслону, где в холодке забавляется её крошка Натали. Старшенький с ватагой ребят умчался в ближайший лесок по малину. Палаги пьет из берестяного туеска теплый квас, улыбается дочке. Девочка тряпицей обертывает свою босую ножонку, весело лопочет: «Оньо, оньо, илим пиям», что должно означать: «Гляди, гляди, я обуваюсь». — «Хорошо, хорошо, — хвалит Палаги. — Играй себе, скоро братик придет, малинкой угостит». А он тут как тут. На загорелой ладошке — лопух, на нем — горка душистой лесной малины. «Ешь, мама, я еще принесу». — «Спасибо, сынок, корми сестренку и поиграй с ней».
Годовалая начала лепетать, к полутора годам на ножки встала. Натали, моя Натали… А теперь — Нел-ли. — Я не понимаю этой тарабарщины». Эх, Элексей, Элексей, зачем только ты поехал в тот день на мельницу, ведь была мука, половина ларя муки было!
Незадолго до несчастья ездил Элексей в город с красным обозом. Гостинцев накупил. Дочке — красные сапожки с ушками. Выговорила: «Проходила бы и в лапотках, не купеческая дочь. Нечего зря деньги тратить». — «А ты на дочку глянь, радости-то сколько». Глянула и сама заулыбалась. Вышагивает дочка по полу в красных сапожках, важная такая, носик задрала. Заметила притихшего брата, кинулась к отцу, обхватила за шею: «Тятя, а братцу такие купишь? Купи, тятя!» Жалостливая была, хотела, чтобы радость была у всех, не у нее одной. А теперь чем её порадуешь? Хлеб двумя пальчиками держит — барыня.