Я посмотрел на нее. Передо мной, без сомнения, была Бет. Она пришла по собственной воле, без гипноза, бледная, измученная, с лицом, обезображенным царапинами, и все же – моя милая Бет.
– Не напиши вы ту записку, мы бы не пришли вам на помощь.
– На помощь?
– Придет время – я вам все объясню. А пока скажу только одно: оставив записку, вы поступили очень мудро. Мне о многом хотелось бы с вами поговорить, но боюсь, вы еще недостаточно окрепли и нуждаетесь в отдыхе.
До этой минуты я не встречался с Бет лицом к лицу, а теперь (так же, как с Бетси, когда я впервые увидел ее с открытыми глазами и обнаружил, что это отдельный, совершенно самостоятельный человек, а не просто злая маска, которую мисс Р. надевает исключительно в моем кабинете) я наблюдал, как, глядя по сторонам и понемногу привыкая к увиденному, она будто бы заново создает себя. Пусть читатель, сбитый с толку моими путаными объяснениями, на пару минут закроет глаза и поймет, каково это: когда восприятие вдруг перестает быть целостным, когда сознание питают только звуки и прикосновения. Только с открытыми глазами мир вокруг становится полноценным, зрение – ядро, без которого все распадается на части. Я видел, как Бет все отчетливее осознает себя. Когда-то были только голос и внешность, но теперь появилась личность, и она все больше отделялась от остальных. И я больше не мог, глядя на Бет, думать, что она и Элизабет, которая сидела передо мной каких-то десять минут назад, – один человек. Кроме одежды и царапин на лице (впрочем, даже лица у них едва заметно отличались), это были две совершенно разные девушки. И рядом с Бет я вдруг начал испытывать неловкость. Я могу только повторить: между призрачной тенью, которую я знал, и настоящей девушкой, которую видел теперь, была целая пропасть. Я запинался, привычные фразы давались мне с трудом, а рука вывела в записной книжке (клянусь):
– Знаете, доктор, я ведь никогда прежде вас не видела, – немного жеманно сказала Бет.
И я вдруг подумал: что, если у меня во время наших сеансов был глупый вид – я-то привык к слепоте Бет. Я спросил, как она себя чувствует и можем ли мы немного поговорить. Она изъявила готовность продолжить нашу беседу и добавила, что тетя Морген все время злится. Если честно, я не особенно удивился и спросил, что ее тетя думает по поводу возобновления визитов ко мне.
– Она сказала, я могу посещать вас. Когда я ухожу, она хочет знать, куда я направляюсь и во сколько вернусь, как будто я еще ребенок.
Я не ожидал такого от тети Морген. Мне казалось, после Нью-Йорка она привяжет беглянку к кровати, но, видимо, держать племянницу под постоянным присмотром она могла лишь упрятав ее в соответствующее учреждение. Тетя знала только больничный диагноз – амнезия – и, похоже, считала, что Элизабет забыла о побеге и предшествовавших ему событиях, а значит, новых попыток можно не бояться. Я вздохнул, и Бет тут же сказала: