Но я чуял что-то. Как тогда, на Надежде. Меня не оставляло ощущение — как воспоминание о соринке натертой роговицы глаза — что там, где я шел, когда-то шли Странники. И все, что я наблюдал, было устроено ими с какими-то неясными мне целями.
Наконец однажды ночью я все понял.
Смешно сказать, потому что мне приснился кошмар. Мне часто снились тягучие злые сны, в которых я бежал, дрался и не мог ни отбиться, ни убежать. Я просыпался раздавленный и однажды даже заплакал — не от облегчения и даже не от ощущения одиночества, а потому что твердо знал: то, что было во сне, никуда не денется наяву. Мне не убежать.
Во сне был современный звездолет, терпящий бедствие, со встревоженной командой на борту. Помню лица этих людей: как будто смотрел о них фильм. У них прервалась всякая связь с кем бы то ни было, они пытались найти какое-то решение — безрезультатно. Помню, что на какое-то мгновение сам оказался в команде, и женщина, похожая и не похожая на моего детского лечащего врача, взяла меня за щеки ледяными влажными руками…
А потом они приняли какой-то сигнал, расшифровали. И вот что им сообщалось: Земля погибла (во сне я сразу понял, что не в результате природного катаклизма, это мы ее погубили), все погибло с ней, вы последние люди во Вселенной.
Я проснулся от спазма гортани и какое-то время лежал с открытыми глазами. Не сразу заметил, что впиваюсь ногтями в руку — и что боль не отрезвляет меня, только делает мое состояние противнее. А потом, уже приняв метаспирин, чтобы прочистить голову, вдруг догадался: так все и было. Когда-то давно Земля могла погибнуть, как Надежда, но Странники обособили две враждующие стороны и чудесным образом дали каждой по своей Земле.
Мы — заповедник для тех. Те — для нас. Мы развиваемся по своим законам, а если что-то не сходится, то это списывается на странности космоса и коллективные галлюцинации.
Такое объяснение почему-то сразу же меня удовлетворило, и я моментально успокоился — а может, просто подействовал метаспирин.
Оставалось только одно. Никто из моих бывших коллег, судя по всему, о заповеднике даже не подозревал. Почему же Лев Абалкин удостоился такой чести? Потому что в пределах собственного загона Абалкину больше не было места?
Я побродил по крохотному номеру отеля, в котором остановился, завернул в уборную, постоял перед мутноватым зеркалом и наклонился побрызгать водой себе в лицо.
Тут со мной произошло «Я все понял» номер два. Я совсем забыл про метку на руке, а ведь она была, и она была зачем-то. Если доктор Бромберг не сочинял от полноты чувств, метку оставили Странники. Или она появилась, поскольку Странники так захотели.