Гуманистическая идеология говорит, что человек стремится к любви, близости, дружбе, признанию. Что зло в нем рождается из насилия, унижения и стыда. Что внутренний рост – это его путь, и человека нельзя по нему гнать кнутами и пряниками. Что покаяние рождается из прощения и веры. Что, если ребенка не дожимать, не стыдить и не наказывать, он вырастет хорошим. А этому прогнозу есть одно объяснение: вера в то, что человек изначально хорош. И его не надо карать и наказывать. Это идеология презумпции невиновности.
Для меня немыслимо, немыслимо, находиться в карающих отношениях с детьми. Единственное, на что я способна, когда они делают то, что меня ранит, – сказать им, что меня это ранит, других это ранит, мне больно и я верю, что они лучше и не хотели так поступить. И оставить с этим, потому что их выводы, их рост – их задача. В любой спорной ситуации я предпочитаю трактовать это с точки зрения презумпции невиновности. Я никогда не требую от детей извинений. И мне бывает обидно, потому что иногда они реально неправы. Но это их путь, внутренняя потребность в покаянии должна родиться в них, я не буду выбивать ее из них угрозами или шантажом, даже если могу. Могу, но не буду. Я чувствую, что, когда они что-то ранящее или плохое делают, они сами настолько сильно переживают, что добить их этим судом настолько бездушно, бесчувственно и гадко, что никакая сила меня не может заставить это сделать.
Есть четкая граница между мной и другим. Я к ней, как к линии фронта, приношу свои чувства. Как мне больно. Как он меня обидел. Но дальше он сам. Он может с этим делать что угодно. Это не моя ответственность – убедиться, чтобы он получил нужный урок. Это его путь и его выбор. Что с детьми, что со взрослыми.
И вот это внутреннее отторжение карательного воспитания, именно этого момента суда, настолько сильно во мне, что я никогда не смогу наказывать детей.
Внутри меня много лет зияет глубокая черная яма, когда мне под ногти ввинчивают и ввинчивают обвинения, вымогают раскаяние, дожимают упреками. В этой яме тебе никто не верит, в тебя никто не верит. Не верят в лучшее в тебе, в способность слышать, самой извлекать уроки, в то, что ты, в конце концов, хорошая, в мой свет внутри – в это не верят.
Но сейчас я уже взрослая, зубастая, дерусь и не падаю, кто бы ни кричал мне в лицо: «Как не стыдно!» И никогда, никогда, никогда не толкну туда детей.