В библиотеке в Санкт-Паули я читала книжку про мальчика, который работал в шахте. Когда мне плохо, я думаю про него. Чтобы, когда работаю, прекратить жалеть себя.
Луве затушил окурок. От едкого дыма щипало глаза.
Это хороший знак, подумал он. Хороший знак, что она пишет, независимо от содержания.
Я могу работать, и это значит — я сильная, для меня еще не все кончено. Значит, я могу жить. Тело функционирует, оно не превратилось черт знает во что после изнасилования, оно способно принимать парней добровольно.
Способно принимать парней добровольно. Формулировки у нее такие прямые, такие… Луве не знал, как сказать. Слова раненого человека, может быть?
Да. Ее формулировки — формулировки раненого человека.
В нескольких строчках Мерси сказала больше, чем за все время сессий. Может, физическое отсутствие психотерапевта сработало для нее как катализатор?
Проще открыться воображаемому психотерапевту, чем человеку из плоти и крови, с изучающим взглядом и с блокнотом, в котором он отмечает все твои слова.
Луве знал, что не дает Мерси пойти на дно.
Мысль о том, что отец жив.
Он и сам мечтал, хоть и о другом. И хотя мечтать, может быть, дело бессмысленное, а иногда мечты приводят к сомнениям, они помогают удержаться на поверхности.
Тюбик “Тестогеля” — самый короткий путь к тому, чего не хватает. Луве вернулся в спальню, отвинтил крышечку.
И стал втирать мазь в руки и живот.
Один на целом свете
Три года назад
Газета была на английском. В статье рассказывалось о мальчике, чье лицо покрывала копоть. Негрязными оставались только глаза — большие, с яркими белками, они блестели, словно он недавно плакал. Мальчика звали Лайам, ему было семь лет; сто лет назад он работал на шахте. По четырнадцать часов в день сидел под землей и открывал затворки вагонеткам с углем. В шахте было так тесно и жарко, что он с трудом дышал.
Часто мне приходится сидеть без света, и мне страшно. Я никогда не сплю. Иногда пою, если где-то рядом свет, но только не в темноте. В темноте я не смею петь. Когда появляются крысы, я не решаюсь пошевелиться. Они отвратительно пищат, они холодные и мокрые.
Не может такого быть, подумала Мерси. Англия же в Европе.
Чаще всего затворки в шахте открывали мальчики и девочки лет четырех-восьми. Когда они подрастали, то переставали умещаться в узких подземных проходах.
Из-за темноты они теряли чувство реальности. Думали, что шум и грохот — это подземные чудовища, которые вот-вот явятся и утащат их.
Мерси снова посмотрела на мальчика на картинке. Желудок свело, когда она подумала про Нонсо, какие у него были глаза, когда она вытащила его из воды.