– Сам ты беляк! А это наш писатель, советский, социалистический! Александр Беляев.
– Всё равно знаю. Он ещё про этого, морского человека с жабрами.
Потом говорили о том, как здорово иметь жабры: можно нырять хоть на час и рыбу ловить голыми руками. А ещё можно с миной подплыть и подорвать вражеский крейсер – то-то буржуи удивятся!
Серёжка вдруг споткнулся, замер, протянул руку.
– Ты чего?
Серёжка весь посерел, молча продолжал показывать. Толик поглядел туда и тоже замер, чувствуя, как холодный комок ухнул в желудок и ниже. Поперёк тропки ползла длинная змея с ломаным узором на спинке.
– Гадюка! – прошептал Толик.
Дальше шли медленно, внимательно глядя на ноги. Серёжка держался сзади, ныл:
– А если она сбоку напрыгнет, из кустов? Зажалит до смерти.
Толику самому было страшно, но он собрался и возразил:
– Это у пчелы жало.
– А у гадюки?
– У неё зубы. Ядовитые.
– Вот сейчас легче стало, – ехидно сказал Серёжка.
– Трус ты, Тойвонен, а ещё сын орденоносца! Вот если бы мы в разведку? Ты бы сейчас ныл: «Вдруг сейчас финский лыжник из кустов напрыгнет? Пойдём обратно, скажем командиру, что испугались».
– Лыжник не напрыгнет, лыжи помешают. И я не трус. Я хотел её удочкой, да пожалел. Хорошая удочка потому что.
Тут Серёжка не соврал: удочка у него знатная, бамбуковая. У Толика – просто ореховая ветка, зато сам вырезал и от коры почистил.
Потом нашли то место на берегу, достали из корзинки жестянку, и вовремя: червяки переползли через край и уже присматривались к колбасе.
Поплевали на наживку, как водится, поколдовали:
– Червяк, червяк! Давай на крючок, под водой молчок, примани карася, линя да язя, корюшку да ряпушку, щуку да налима – уха необходима. Без добычи не возвращайся, с товарищами прощайся!
Сидели, смотрели на поплавки из винных пробок. Серёжка зевал-зевал, да и заснул, выронил драгоценную удочку. Толик спохватился, прямо в одёжке прыгнул, поймал.
– Растяпа, – ругался, дрожа от холода. – Куда тебя в разведку? То гадюки боишься, то снаряжение теряешь. Утопишь винтовку – и всё, трибунал.
Серёжка виновато сопел. Толик торопливо разделся, отжал мокрые штаны, куртку и майку. Серёжка собрал сухие ветки, да толку – спички были у Толика в кармане куртки, промокли.
– Домой надо, простынешь.
– Без улова? Чтобы все засмеяли?
Солнце пожалело, поднялось выше, принялось сушить мокрые волосы. Толик перестал дрожать, развесил одёжку на прибрежных кустах. Сказал:
– Смотри, Тойвонен, бабушке ни слова! Не то надерёт уши и больше не пустит никуда.
– Могила, – кивнул Серёжка. – А где сандалетка твоя?
Толик посмотрел на ноги, только сейчас понял.