И да, он хотел жить.
Только вот снова пережить то чувство потери, что обрушилось на него от разрыва связи, он хотел ещё меньше.
— Ладно, — сказал Эт. — Полечу, пожалуй. А ты… не срывайся. Понимаю, что злишься, но она вряд ли так уж виновата.
— Спасибо, — сухо сказал Ижен и задумчиво посмотрел вслед уходящему Эту.
Они с Ири были… приятными существами. Они могли бы быть союзниками. Или даже приятелями.
В другой жизни.
* * *
Дверь за Чёрным негромко затворилась, и они остались одни.
Ижен внимательно посмотрел на свою душу. Та стояла спокойная, даже равнодушная, и разглядывала нечто неведомое на противоположной стене. Он не мог понять, что она чувствует, поскольку там, где ранее была их связь, зияла холодная, колкая пустота. Тем не менее, даже со стороны было очевидно, что на Гун накатила апатия — возможно, куда более сильная, чем та, что владела его сердцем.
У Ижена в груди зародилось недовольное рычание. Ему вспомнились слова Лаари: "Когда будешь развлекаться с по-настоящему интересными тебе игрушками, всегда помни о пределе прочности. Он есть у любого разума. За этим пределом от существа остаётся лишь оболочка, оно теряет весь свой неповторимый вкус. Суть искусства погонщика — в способности сломать, но не до конца. Всегда помни об этом, потому что самые лучшие куклы, сколь бы ни казались сильными, по сути своей очень хрупки — как и всё истинно прекрасное".
Интересно, насколько далека Гун от этого самого предела? Так ли легко даётся ей роль безвольной куклы в этой игре? Ижену не нравилась её отстранённость. Казалось, что бы он сейчас ни сделал с ней — она примет это спокойно и равнодушно.
Признаться, в его арсенале было несколько способов вывести девушку из ступора, но только один из них не включал в себя членовредительства. И соответствовал его желаниям, коль уж на то пошло.
Он поцеловал её. Жестко и страстно, вкладывая в этот жест волнение, и злость, и… нечто иное, что, кажется, начинал чувствовать по отношению к ней. Она ответила не сразу, но в итоге всё же потянулась навстречу, тихонько простонав. Ижен с облегчением почувствовал, как их связь бьётся между ними, понемногу возвращаясь.
Вот так… так правильно.
Ижен планировал отстраниться сразу, правда. Проблема в том, что она на него действовала, как идеальный афродизиак — и, кажется, это было взаимно. Потому он позволил себе немного увлечься, наслаждаясь вкусом, запахом и какими-то отчаянными — как в последний раз — поцелуями.
Это самое увлечение едва не переросло в весёлые акробатические этюды на низеньком удобном диванчике. При других обстоятельствах (не имей местные слуги раздражающую привычку входить невовремя, например) тем бы дело и кончилось. Однако, раздавшиеся в коридоре незнакомые шаги отрезвили Ижена, и он нехотя отстранился, с удовольствием рассматривая раскрасневшуюся, тяжело дышащую душу. Она была прекрасна, если честно: чуть вьющиеся волосы, рыжие, как огонь в камине, разметались по тёмно-синей обивке; высокая грудь судорожно вздымалась; следы его поцелуев ещё не успели истаять на белоснежной, похожей на молоко коже; тёмно-оранжевые глаза смотрели прямо на него. В её взгляде теперь было много всего, но не равнодушие.