— Слышь, человек, правда, по реке поплыву в большое море? И будто там такое глиняное горло, как у кувшина — бурлит водичка, туда и сваливается душа. Ныне говорят, на огне вечном жарить нас будут, в топленой смоле купать. За что же это? И языки клещми рвать и кипящую серу глотать. Прежде такого не знали.
Старик угрюмо замолчал. Илейка нехотя жевал жесткую корку хлеба и смотрел в открытую дверь, где бесполезно болтало руками пугало над пустым огородом. Мальчуган уплетал хлеб за обе щеки, мочил кусочки репы в чашке с квасом, крутил головкой, совсем как воробей.
— Ешь, ешь, — говорил ему дед, — я-то уже отъелся на своем веку. Столько пирогов едал…
— Вкусные, деда? — пыхтел мальчуган, болтая ногами.
— И-и-и! Тебе таких не едать! — отвечал дед. — Теперь уж и тыква не такая сладкая.
— Ничего, поем еще, — не сдавался мальчик, — вырасту — уйду отселе. В город пойду, в самый Киев! Топор возьму и тесло, стану избы рубить, а то еще частокол вобью крепкий, чтобы никакая вражина не прошла.
— А в дружину княжескую не хочешь пойти? — поддразнил дед. — Острым копьем будешь встречных покалывать…
Мальчик некоторое время раздумывал над словами деда, вздохнул и твердо сказал:
— Нет, не хочу в дружину. Стену хочу вбить, и чтобы зубьями, как дальний лес наш, — крепкую стену. Я знаю, как ее ставить. Гляди-кось…
Мальчик соскочил с лавки, сдернул валявшуюся на земляном полу рогожку, и Илейка изумленно раскрыл глаза. Перед ним был маленький городок-крепость. Его окружал частокол из струганых сосновых палочек. В нем были сплетенные из краснотала сторожевые башни и ворота с закрывающимися створками.
— Забава! — бросил дед. — Никому не нужна она. Не наше крестьянское дело города ставить. На то у вас князь есть, чтоб города рубить.
Илейка любовался необыкновенным городком.
Старик вдруг схватился за сердце.
— Худо, — простонал, силясь поднять голову, — ой, худо…
Илейка помог ему встать, дотащил до лежанки.
— Пройдет… Пройдет, — твердил старик, смотря на внука, и шепотом добавил Илье: — Не-е… Последний ломоть съели мы…
Он устало закрыл глаза.
Небо затянуло красною паутиной, каждая травинка бросала длинную тень, и оттого все приобрело отчетливость, глубину. Настал еще один вечер, ничем не примечательный вечер в жизни Ильи Муромца. Где же боги? Где бог? Чего он смотрит так равнодушно, как звезды… Нет ему никакого дела до людей и всего русского племени. Долго ворочался в эту ночь Илейка — душно было, и шею кололо соломой, а еще мысли не давали покоя. Мысли все такие, от которых больно сжималось сердце, словно множество птиц слеталось отовсюду, чтобы долбить его твердыми клювами. Вот захрапел дед. свистнул носом, шмыгнула в дверь кошка за ночным мотыльком, томительно зашумели деревья. Поднялся мальчишка, сонный пошел, натыкаясь на предметы, но городок свой перешагнул. Зачерпнул воды из кадки, понял. Потом встал на пороге, и Илейка услышал, как забарабанила по лопухам струйка. «Жизнь! Жизнь!» — вздохнул Илейка. Какие-то неясные образы стали носиться перед глазами — косматая красная паутина и Синегорка, скачущая на коне. Она размахивала копьем, волосы развевались, вскрикивая, неслась все дальше, дальше. Илейка не видел лица, не помнил ни одной ее черты. Хотелось открыть глаза и увидеть ее, живую, из плоти и крови. И он открыл глаза, долго смотрел в закопченный потолок. Потом снова заснул, и ему снился чудесный город, построенный маленьким умельцем. Только город этот был самым настоящим, большим, многолюдным и счастливым…