— Кто знает? — сказал я. — Да и кому вообще надо это знать?
Дождь закончился.
Когда я поднялся на борт, тучи расступились.
* * *
Вернувшись вечером в свою афинскую квартиру, я посадил медвежонка на полку над кроватью и взял лежавший рядом конверт. Судя по штемпелю, письмо отправили из Парижа два месяца назад. Я достал из конверта письмо и еще раз перечитал его. За все эти годы почерк у нее не изменился.
Уснул я глубокой ночью.
Три месяца спустя
— Спасибо за чудесный день. — Виктория Хэссел подняла бокал. — Кто бы мог подумать, что в Афинах можно так чудесно полазить! И что ты такой выносливый. — Она подмигнула, чтобы я уж точно понял намек.
Виктория написала мне через несколько дней после того, как я вернулся домой с Калимноса, и потом мы не реже раза в неделю писали друг другу письма. Может, оттого, что она была далеко от меня, может, оттого, что у нас не было ни общих друзей, ни знакомых, а может, потому, что мы друг дружку толком не знали, но я с легкостью доверился ей. Нет, об убийстве я не упоминал, мы говорили о любви. Я рассказывал о Моник, у Виктории же романов было больше. Когда она написала, что собирается на Сардинию, где ее ждет новый парень, французский скалолаз, но хочет заехать в Афины, меня эта идея, честно говоря, смутила. В ответ я написал, что мне нравится держаться на расстоянии, нравится говорить с исповедником, который не видит моего лица.
«Могу на голову надеть бумажный пакет, — ответила она в письме, — но больше ничего надевать не стану».
— У твоего брата тоже такая шикарная квартира? — спросила Виктория.
Я убрал со стола и отнес тарелки к раковине.
— Еще шикарнее и просторнее.
— Завидуешь?
— Нет. Я вполне…
— Счастлив?
— Я бы сказал, доволен.
— Вот и я тоже. Так довольна, что даже на Сардинию завтра уезжать неохота.
— Тебя там ждут, и, кстати, говорят, там тоже можно отлично полазить.
— Ты не ревнуешь?
— К скалам или к твоему парню? Строго говоря, это он ко мне должен ревновать.
— Тогда, на Калимносе, у меня никакого парня не было.
— Ты говорила. Я старик, которому улыбнулась удача и который воспользовался твоим расположением.
Взяв бокалы, мы вышли на балкон.
— Ты решил что-нибудь с Моник? — спросила она, любуясь Колонаки.
Голоса сидящих в уличных ресторанчиках людей наполняли воздух однотонной, но радостной музыкой.
Я уже давно рассказал Виктории о письме, которое получил, вернувшись в этот раз с Калимноса. Моник овдовела и перебралась в Париж. Она писала, что часто меня вспоминает и хотела бы, чтобы я навестил ее.
— Да, — ответил я, — я поеду.
— Это же чудесно! — засмеялась Виктория и подняла бокал.