– Поверьте, это не моя прихоть, Владимир Зенонович. – Щукин деловито достал из папки лист бумаги. – Чрезвычайно важные вести из Киева.
Ковалевский принял бумагу и, поправив пенсне, начал читать. Это было агентурное донесение, в его левом верхнем углу стоял жирный красный гриф «Совершенно секретно».
Агент Щукина Николай Николаевич сообщал, что в связи с декретом ВЦИК о военно-политическом единстве Советских республик и в целях улучшения военного руководства войсками проводится коренная реорганизация украинских армий.
Из беседы с лицом, близким к правительственным кругам Украины, Николаю Николаевичу стало известно, что в Совнаркоме Украины обсуждался вопрос об обороне Киева. Обстановка признана чрезвычайно тревожной. Принято решение о введении военного положения и мобилизации жителей города для круглосуточных работ по сооружению узлов обороны Киевского укрепрайона…
Закончив читать, Ковалевский откинулся на спинку кресла, снял пенсне.
– Сообщение серьезное… Даже очень! – задумчиво произнес он. – В ставку сообщили?
– Сегодня отправлю копию донесения нарочным. – Щукин достал из папки еще какие-то листы бумаги. – Вы помните, Владимир Зенонович, я докладывал вам о военных складах в Киеве?
– О Ломакинских складах? Как же, как же!
– Люди Киевского центра провели крупную операцию. Склады уничтожены. Они сгорели со всем содержимым. Считаю это серьезным успехом. Уничтожение армейских запасов провианта, как вы сами понимаете, не может не отразиться на боеспособности войск красных.
Ковалевский довольно равнодушно отнесся к этому сообщению. Складом больше, складом меньше – не бог весть как много это даст его наступающей армии. Крови под стенами Киева прольется море. Большевики дерутся с яростью, в этом он убеждался не раз. Но все же сказал полковнику:
– Да-да, конечно. Голодный солдат – не солдат.
– Владимир Зенонович, – сказал Щукин, наморщив лоб. – Я понимаю, вы хотели бы от меня большего. Но в Киеве осталось чрезвычайно мало людей, способных к решительным действиям. К вооруженной помощи в нужную минуту. Офицеры уничтожены частично Петлюрой, частично большевистской Чекой. Этот Лацис добивает сейчас остатки лишь по принципу принадлежности к русской армии. Под угрозой голода и смерти, или смерти близких, часть офицеров перешла к красным. Оставшиеся же верными присяге офицеры, подавшиеся к нам на юг, большей частью были пойманы и расстреляны или замучены. Гражданские же лица не имеют опыта борьбы. Мы должны ценить то, что у нас есть.
– Простите, Николай Григорьевич, простите ради Бога, – сказал Ковалевский. Он подумал об оставленном в покоях неоконченном завтраке, как бы уличающем его в равнодушии к страждущему офицерству. – Голубчик, мне ли не знать, что из пятисот тысяч русских офицеров в живых осталось не больше трети. И половина этой трети служит у красных, не всегда по принуждению. Мне ли этого не знать!..