– Но войска генерала Хейсканена сильно измотаны и вряд ли смогут нанести врагу полноценный удар, – возразил маршалу помощник начальника оперативного отдела.
– Добавьте к тому, что мы собирались дать генералу полк из состава тех сил, что планировалось отправить в Лапландию. Также посмотрите, что можно будет взять у Эстермана. Судя по всему, русские надолго застряли в районе Карелы, и это надо использовать.
– Этими распоряжениями вы бросаете нашу лапландскую группировку на растерзание врагу, – с ужасом проговорил полковник, но его слова остались пустым звуком для маршала.
– Согласно донесениям генерал-майора Туомпо, в Лапландии дела у русских идут не особенно удачно. Отправьте туда вместо необходимых для контрнаступления войск отряды самообороны. Думаю, этого будет достаточно, чтобы заставить их окончательно остановиться.
– Однако и этих сил Хейсканену не хватит для нанесения полноценного удара, – продолжал гнуть свою линию полковник.
– Пусть он нанесет удар в три четверти, вполсилы, в конце концов, но нанесет его, – разозлился маршал. – Вместо того чтобы заниматься различными арифметическими подсчетами и делать на их основе умные выводы, лучше бы вы брали пример с таких людей, как полковник Талвела. В отличие от вас, он не составляет расчеты соотношения наших сил и сил противника, а готов драться с ним малыми силами. Не имея сил, он ищет возможности для решения задачи, тогда как вы ищете причины, позволяющие не заниматься ее решением. Если такова ваша позиция, то я буду вынужден отправить вас в отставку и назначить на ваше место другого человека.
– Как вам будет угодно, господин командующий, – с трудом проговорил бедный полковник, для которого слова маршала были сходны с похоронным звоном.
Несчастный штабист побелел, от горя у него потемнело в глазах, но Маннергейм не обратил на это никакого внимания. Реалист до мозга костей, он мало интересовался эмоциями своих подчиненных. Главным для него была боевая задача, которую следовало решить, а остальное неважно.
– Господа генералы, задача вам поставлена и объяснена. Прошу приступить к ее исполнению, – в голосе маршала зазвучали раскаты боевых труб, противиться которым было невозможно.
Именно после этого совещания в приподнятом настроении Маннергейм принял у себя представителей союзной миссии. При этом он всячески старался не уронить перед иностранцами собственную значимость и вместе с этим не перейти грань дозволенности согласно дипломатическому этикету.
В отличие от президента Каллио и окружавшей его политической камарильи, Маннергейм хорошо знал цену слов и обещаний англичан и французов. Он не играл в большую политику и от того не имел шор на глазах, не позволявших ему правильно сложить два плюс два.