И телевизор включается, и бубнит себе из угла, не мешая разговору, а лишь обозначая, что все как у людей, цивилизация…
«Как же мне заговорить об этом? Не могу, не получится. Хотя бы намекнуть, тему обозначить. Потом напомнить Алевтине, поговорить с ней наедине».
Но в голове шумит, и мысли путаются, и Инна говорит не к месту какую-то фразу про странности любви.
— Ой, по странностям любви у нас в Приокском мастак живет. Яшка.
— Да уж, Ин Николавна, профессионал, можно сказать.
— Мужик из себя красивый — жуть.
— Такой крепыш, маленький, да удаленький.
— Про него сказки с самого пацанячества ходили.
— Да не сказки — правда. Вот он, к примеру, на танцульках в клубе — все там чинно, танцы-шманцы-обжиманцы. А он подходит к девке…
— К самой красивой, не хухры-мухры тебе.
— Ну и сгребает в охапку. И не танцует даже, а целует сразу взасос, да так крепко — аж звон стоит. И говорит сразу громко, не стесняясь: «Пошли отсюдова!»
— И шли, девки сами шли, Ин Николавна. И вот факт-то ненаучный: сколько ребята, друзья мои, и другие всякие грозились ему морду набить — не было этого. Он ведь всех так любил, любви-то в нем столько было, и простой такой был.
— Ну что ты, Вась, «был». Он и сейчас…
— А ты, Клавка, проверяла, что ли? Смотри, Володе расскажу.
— Я-то нет. А вот подружка моя — та регулярно проверяет. Лет уж десять. А он все такой же. Люблю, говорит, всех. Все приходите, никого не обижу. Мне с одной не получится никогда, завянет у меня все на корню.
— Он ветеринар, животину лечит, а сам — как бык здоровый.
— Так подружка моя со своей начальницей подралась, как увидела, что та от него идет.
— Уволила?
— Нет, не уволила. Начальница-то одинокая была. Она ребеночка от него родила — добрая стала, зла не помнит, все про своего сыночка, какой он красавец.
— Еще бабы треплют, что к нему мама с дочкой вместе бегали.
— А папа как же?
— Папа там в разводе был, не было папы. Так они вдвоем, друг от дружки не таясь, к нему бегали, только от жениха дочкиного скрывали.
— Неужто не узнал?
— Не узнал. Увез ее в Ленинград, живут себе хорошо, мама одна теперь ходит.
Разошлись поздно. Инна забралась на высокую кровать, утонула в крахмальных изломах белья — и проснулась от пронзительного «кукареку».
Вскочила, умылась. Часов шесть, рано.
Нет, не рано. Завизжала циркулярная пила — Василий Степанович принялся за работу.
Пытаясь перекричать визг пилы, Алевтина Ивановна сказала:
— Вася-то отгулы в пароходстве взял, а я сейчас на работу. Хотите со мной? Посмотрите пароходство наше, искупаетесь.
Инна согласилась.
Алевтина Ивановна снабдила ее двумя кусками пирога, завернутыми в полотняную салфетку, и полотенцем. Купальника на Инну, конечно, не было.