— Покуда мы занимаемся взаимными характеристиками и любуемся березками, в издательстве работает комиссия по чистке. Копают наши личные дела, может, запрашивают соседей по квартире.
— Людей надо судить по работе, — мрачно сказал Лухманов.
— Свежая и оригинальная мысль. Давай сообщим председателю комиссии по чистке? Пошлем телеграмму…
— Прописи надо повторять.
— Но не применять. А то придется разогнать все издательство. Это же сборище маньяков! Главный помешался на том, что все должны писать пьесы. Все! Кинооператоры, театроведы, издательские курьеры. Дело, говорит, нехитрое: слева пишется, кто говорит, справа — что говорит…
— А бухгалтер зажимает гонорар, — вставила наконец слово и я. — Каждую субботу у кассы выстраивается очередь, а он: «Приходите через неделю…»
— Садист, — вздохнул Прокофьев.
— А может, просто хозяйственник? — сказал Лухманов. — Стоит на государственной точке зрения. За неделю издательские деньги лишний раз обернутся.
— Очень ты ортодоксален, Коля, — пробормотал Прокофьев, — не пойму, почему не в партии.
— Биография не позволяет.
— Есть темные пятна?
— Нет светлых поступков.
— Рыцарский ответ. Постойте-ка, постойте… — Прокофьев даже приподнялся со стула. — Кажется, к к нашему столу подсаживают Лыневу. Видите, Анна Алексеевна показывает ей место…
— А кто она, эта Лынева? — спросила я.
Прокофьев всегда знал все.
— Выдвиженка из типографии. Больше месяца работает в отделе писем. Теперь ее выбрали членом комиссии по чистке.
Лынева уселась за наш столик с видом счастливого ожидания, с каким только очень маленькие дети смотрят на театральный занавес. Белобрысая, дюжая, от плечей до пяток ровная, как колода, в вязаной кофте и рябеньких длинных мужских носках, некрасивая до уныния.
Казалось, она ждет от нас чуда. Стало неловко, мы замолчали. Она по-своему поняла наше смущение, протянула дощечкой руку над тарелками с супом, поздоровалась со всеми по очереди и сказала:
— Тоня.
Когда замешательство рассеялось, Лухманов круто повернул разговор, стал рассказывать о мясокомбинате, где недавно побывал:
— Все там устроено по последнему слову техники. Коров убивают на пятом этаже. Оглушают сразу, и черная кровь аккуратно льется в ведра. Свиней приканчивают ударом механического ножа в сердце. Умирая, они долго визжат. Чистота на заводе необыкновенная. В самом грязном кишечном цехе никакого запаха. Струи воды. Стены заклеены плакатами и лозунгами, но ни одного слова не разобрать. Все смыто.
Такие рассказы мы с Прокофьевым слушали с почтительным вниманием. Шел тридцатый год. Еще не был построен Сталинградский тракторный, еще незыблемо стоял у Пречистенских ворот грузный золотоглавый храм Христа Спасителя, еще кино было немое, Москва — в хибарах и особнячках, и Коля Дементьев писал про трехэтажное здание Оргметалла на Каланчевской площади: