— Читала.
— Правда, хорошо написано? Так оригинально! Тут есть одно необыкновенное выражение. Постойте… Сейчас найду.
Мы остановились. Тоня полистала книжку и прочла:
— «Но судьба жестоко посмеялась над ним…» Правда, хорошо?
Пораженная ее наивностью, я пролепетала:
— Не такое уж свежее это выражение. Если вы откроете «Бедную Лизу»…
— Как вы сказали? «Бедная Лиза»? Какое хорошее название! Простое, а хорошее.
Такой разговор было трудно поддерживать. Молча мы пошли дальше. Вечер был почти безветренный, но рожь колыхалась. Волны ходили по ней спокойными, ровными вздохами, и зеленоватое небо вдали над зубчатой кромкой леса было чисто и тоже удивительно покойно.
— Мы с мамой в Елабуге жили, — сказала Тоня. — Там тихо. Аптекарская ромашка на мостовой, палисадники.
— Нравится вам в отделе писем?
— Не очень. Думаю поступить в Институт красной профессуры.
Такого ответа я не ожидала.
— А не трудно будет?
— Не знаю. Маркс говорит, что труд наслаждение, вызываемое игрой умственных или физических сил.
Она улыбнулась мечтательной счастливой улыбкой и так и шла, позабыв ее на лице. И расплывчатое это, серое, как тесто из плохой муки, лицо больше не казалось некрасивым.
У самой калитки на нас налетел Прокофьев. Он задыхался, лысина вспотела.
— Я тебя искал! — крикнул он. — С Лухмановым плохо. Вынул из петли. Бегу к врачу — хоть валерьянки, хоть снотворного… А ты пока посиди с ним.
— Но как же так? — Я крепко уцепилась за Тонину руку. — Ведь за обедом непохоже было…
— За обедом непохоже, а к чаю получил телеграмму от своей… От этой… Снежной королевы. Разошлась с мужем и рванула в Сочи с каким-то ответственным типом из ВСНХ. Банальнейшая история… Я сейчас принесу валерьянку. Говорят, заменяет снотворное.
Не слушая, я побежала к флигелю, где жил Лухманов, и неуклюжая медлительная Тоня обогнала меня.
Лухманов лежал на кровати, укрывшись с головой серым байковым одеялом. Его била дрожь. На столе перед стеклянной банкой с ромашками стояла мыльница с ярко-розовым обмылком, валялась скомканная телеграмма.
Как помочь ему? О чем он сейчас думает? Как прикинуться, что ничего не понимаешь? Я не знала, что делать, и глупо спросила:
— Коля, хочешь чаю? Я сейчас принесу.
Он приоткрыл одеяло, увидел Тоню и сказал:
— Уберите эту тетю.
— Не сердитесь, — Тоня подошла к кровати. — Сердечная рана — это не позор. Об этом и в песнях поется. Помните? «Маруся отравилась…»
Мне стало смешно.
— У-бе-ри-те эту тетю, — раздельно повторил Лухманов.
Я махнула Тоне рукой, и она вышла.
Лухманов повернулся лицом к стенке и снова накрылся с головой. Я выдернула из банки ромашку, присела к столу и стала ощипывать лепестки. Непонятно почему — я перестала жалеть Лухманова. Мне было только смешно. Смешно и стыдно за себя, что мне смешно. Я пыталась оправдаться перед собой. Ведь он не полезет второй раз в петлю? Да и вообще, как можно умирать впопыхах? Получил телеграмму и стал намыливать веревку! Как это сказал Прокофьев — сухарь-неврастеник? А ведь он оказался мокрый. Мокрый, мокрый, и хлопот не оберешься… Все верно! Я давилась от смеха, а тут еще за окном низким, приятным голосом запела Тоня: