Лишь уехав по распределению очень далеко от родного дома, в Приморье, она несколько расслабилась и скоро влюбилась в яркого, сильного геолога — но конечно, женатого, поскольку и в то время дефицит интересных, да и просто порядочных мужчин уже ощущался по всей стране. Ее нерастраченная чувственность, направленная на окольцованный объект, смела его хилые нравственные препоны, и скоро он оказался в девичьей постели. Но комплексы глубоко врастают в человека и в один миг бесследно не исчезают. Ярый и сильный от души внедрился в целомудренную девушку и причинил ей такую боль, которой она, знавшая о негативе дефлорации, все же не ожидала. Однако та же боль повторилась при следующем свидании и последующем… Дальнейшего интима Елена стала избегать. К поселковому врачу, всех здесь знавшему, она обратиться постыдилась, а доверенные подруги о таком явлении не слыхивали.
Только через год, будучи в первом отпуске и приехав домой, она попала на прием к гинекологу, который объяснил ей, что болезнь ее имеет название (что-то вроде вагинальной невралгии) и лечиться ей надо у психиатра. Все из того же ложного стыда лечиться Елена не пошла. И мыкалась на Дальнем Востоке еще два года, добившись, правда, перевода в другую экспедицию. Отработав положенное, она вернулась было к родителям, но хлебнув раз свободы, ужиться с ними не смогла и поехала к однокурсникам в М-ск, на нынешнее место работы. И вот теперь после долгих лет одиночества и воздержания она вновь готова пойти на поводу у чувственности… Как же быть: вряд ли та боль ее покинула, скорее, только притаилась…
Такую неожиданную историю поведала Н. его новая избранница одним сияющим мартовским днем, на обеденном моционе.
— Во всяком случае, — немного поразмыслив, отвечал Н. — надо бы проверить. Не откладывая в долгий ящик.
Она промолчала и затем сменила тему разговора. Но уже у дверей НИИ сказала тихо:
— Хорошо. Если ты сможешь приехать в эту субботу… часам к пяти…
В ту субботу, к назначенному часу Н. стоял у дверей Елениной квартиры с джентельменским набором: букетом алых роз, бутылкой коньяка и коробкой конфет. Она открыла ему, будучи в халатике и кухонном переднике, но с обновленной прической и макияжем. Коньяк и конфеты были тут же забракованы, поскольку кроме водки и собственных настоек на ней Елена, оказывается, ничего не признавала и сладкого не любила. Розы же были приняты с благоговением, тут же обрезаны и поставлены в вазу с теплой водой. После чего гостю было предоставлено право посидеть на кухне и развлечь хозяйку галантным разговором, пока она завершит приготовление званого обеда. Он послушно начал что-то говорить, чувствуя себя не в своей тарелке. Впрочем, время пошло.