Полчаса спустя мы уже пили вино в столовой, под Кончаловским. Все были веселы и довольны. Святослав Теофилович говорил, что Олег играл непостижимо прекрасно и, вдруг встав, предложил выпить за то, чтобы он играл еще лучше…
Мы расходимся.
В передней Святослав Теофилович помогает Нине надеть пальто. Я говорю:
– Ну, будет что рассказать внукам.
Святослав Теофилович:
– Наши внуки не будут интересоваться нами…
Это ужасно! Ужасно потому, что Рихтер ничего не говорит просто так.
Что же это? Гибель нашей культуры? Нашей нации? Или, может быть, Маэстро все-таки окажется не прав?
Спустя полгода я вынул из почтового ящика узкий конверт с японской маркой. Внутри – открытка: какой-то фантастический черный узор по белому полю. Изысканная абстрактная японская графика. Перевернул и прочел: «Митя! Вот какие здесь деревья!» И все… Опять перевернул и понял – это фотография.
Прошло еще полгода. Маэстро приехал в Москву на два-три дня, чтобы сыграть концерт в память своего покойного друга Дмитрия Николаевича Журавлева.
Опять музей. Белый зал прекрасен. На низкой эстраде между двумя пылающими канделябрами – большой портрет Дмитрия Николаевича перед отсвечивающей холодным огнем «Ямахой». Сегодня – соната Гайдна и две сонаты Бетховена – тридцатая и тридцать первая. Сегодня мы еще раз ощутили бессмертие…
Искусство. Трудное, подвижническое дело! Что это: почему вымысел правдивее и лучше правды?
Искусство. В России оно всегда имело какую-то особую роль. Чем тяжелее время, тем больше великих художников. Почему? Может быть, потому, что жизнь у нас складывалась так, что только в своем воображении человек был по-настоящему свободен? Одряхлевший век с натугой одолевает последние годы. Он был страшен, но каких великих художников он дал! Нужно ли называть их блистательные имена? Мы их знаем. Какие трагические жизни! Они страдали по-разному. Кто-то просто молчал, кто-то, вздрагивая от каждого хлопка двери лифта, приготовив себя на муки, продолжал создавать нашу культуру, которой теперь нет равных. Кто-то шутил с горя. Тоже по-разному: кто-то весело, кто-то не очень. Мандельштам – шутил, Булгаков – шутил, Шварц – шутил, Прокофьев – шутил. В своей автобиографии он несколько раз соотнес события своей жизни с жизнью Сталина и говорил примерно так:
– Я родился в таком-то году – Сталину было столько-то лет. Я поступил в консерваторию тогда-то – Сталин в это время был там-то и делал то-то.
Так шутил Прокофьев, а Сталин хмуро молчал. Молчал всю жизнь, а уходя в вечность, пошутил в ответ. Великий тиран увел с собой гениального музыканта. Они умерли в один день.