Сколько раз бывало: прихожу на урок, а она гладит фрачную сорочку или жарит котлеты, и все делает легко, складно и быстро.
– И я тоже удивлялся этому. В последний год ее жизни я часто бывал у нее. Она заметно слабела, но всегда была хорошо одета и подтянута. Дома – идеальный порядок, ни пылинки. Рояли сияют. Как-то я спросил ее – кто ей помогает. Она удивилась:
– Никто. Я сама. – И улыбнулась: – Я люблю домашнее хозяйство. Вы не верите?
– Это у нее от мамы. Ксения Николаевна[4] имела такой дар. У нее были легкие руки. Что бы ни делала она – все получалось. Замечали: если она сажала цветок, он обязательно цвел и никогда не погибал. Она, так же как Нина Львовна, вела дом без всякой помощи.
У Ксении Николаевны не было домработниц, хотя в те годы такое явление бытовало. И ни у нее, ни у Нины Львовны не возникало и мысли, что быт мешает искусству. Обе умели все совмещать и все успевать. Беречь свой дом, ухаживать за близкими и даже врачевать, быть терпеливой и ровной – в этом заключалась главная часть женского достоинства в понимании людей их поколения.
XIII
– В эти годы Нина Львовна проходила со мной много современной музыки. Прежде всего, это был Прокофьев и Шостакович. Она прекрасно пела их сама, и мне оставалось только слушать и схватывать. Прокофьев для меня был легче, Шостакович открылся не сразу. Я понимала, что это великий композитор, но по-настоящему оценить его я смогла только спустя некоторое время.
Помню, я проходила с Ниной Львовной знаменитый «Еврейский цикл» – цикл «Из еврейской народной поэзии». Она сама замечательно пела там партию сопрано. Однажды ей нездоровилось, и она предложила мне спеть за нее в предстоящем концерте. Я тут же согласилась. Начались репетиции. На рояле играл Лев Николаевич Оборин. Все шло хорошо. Я быстро вошла в ансамбль. И вот настало время показать нашу работу самому Шостаковичу, то есть провести репетицию в его доме. Мы поехали к нему и все спели. Он сделал какие-то незначительные замечания и в целом остался доволен. В тот же день я зашла к Нине Львовне. Она открыла дверь и тут же взволнованно спросила:
– Ну, что? Что Дмитрий Дмитриевич?
– Да ничего. Он как будто доволен. Наверное, все хорошо.
Она чуть огорченно улыбнулась и пропустила меня. Но по ее улыбке, по ее взгляду я догадалась, что она подумала: она подумала, что я сейчас не понимаю, что это такое на самом деле – музыка и личность Шостаковича, и что пройдет немало времени, пока это откроется мне. Она была права. Так и вышло.
Лет через пятнадцать, наверное, я пела цикл Шостаковича на стихи Блока. Дмитрий Дмитриевич был в зале, и я трепетала…