Дэниэл спросил однажды с присущей ему мягкостью:
– Для тебя слово «сопереживание» хоть что-то значит, Кейт?
Мы обсуждали коллегу, который недобросовестно провел исследование. Он не то чтобы подтасовал данные, но представил их, скажем так, выборочно. Репутации факультета это может повредить, и контракт ему на следующий год продлевать не стали. Я полностью одобрила такое решение. Наверняка и Дэниэл тоже, но вслух он этого признавать не спешил, и меня это уязвило.
– Я не пытаюсь его оправдать, – говорил Дэниэл, – ты просто пойми, насколько велик соблазн.
Я ответила: не понимаю, кому нужна слава, добытая нечестным путем.
Дэниэл отозвался:
– Представь, он вкалывал как проклятый, годами, и знал, что другие в той же области тоже вкалывают, напирают сзади, и уверен был, что его гипотеза в итоге подтвердится…
Я возразила: оправдание, на мой взгляд, хиленькое. И Дэниэл, помолчав, сказал:
– Для тебя слово «сопереживание» хоть что-то значит, Кейт?
Это была наша первая ссора. Впрочем, мы даже не ссорились, просто замкнулись в себе и несколько дней были друг с другом холодно вежливы.
Дэниэл кое в чем ужасно наивен. В жизни ему все легко давалось, вот он и вырос покладистым, нетребовательным – не столько к себе, сколько к другим. Его щедрость, справедливость, терпимость – на мой взгляд, прекрасные качества, но иногда он, пожалуй, заходит слишком далеко. Порой он находит для людей такие оправдания, будто и вовсе не ждет от них ответственности за их поступки. Я верю в свободу воли. Соглашусь, на нас влияет и наследственность, и среда – какой биолог с этим поспорит? – понимаю, многие наши действия заданы биологическими программами. Но уверена, внутри этих рамок у нас есть выбор. А если думать, что все мы игрушки в руках судьбы и не в силах вырваться из-под ее власти, сменить курс, – это, на мой взгляд, смахивает на самооправдание.
Впрочем, я отклонилась от темы. Вот что я хотела сказать: замечание Дэниэла про «сопереживание» меня задело, показалось несправедливым и все равно всплывало в памяти всякий раз, если кто-то творил что-нибудь вопиющее. А в феврале, когда замаячил на горизонте семейный праздник, я вновь стала вспоминать о Люке и Салли, пыталась представить, о чем Салли думала много лет назад. Что творилось у нее в голове? Зачем девушке связываться с кем-то вроде Люка, с ярмом на шее?
Напрашивается лишь одно объяснение: она не понимала всех трудностей Люка. Думаю, она была не очень умна, но при этом чувственна, и ей было тяжелее, чем большинству девушек, совладать с влечением, да и положение Люка чем-то ее трогало. Старший брат с двумя сестричками на руках – может быть, это ее волновало как нечто запретное? Или все было невинней? Возможно, Салли Маклин, глядя на нас, видела красивую картинку и себе тоже нашла на ней место. Видный парень, хорошенькая девушка, двое готовых ребятишек – может быть, в мечтах Салли Маклин играла в семью. Но тут Люк убрал руку, и вся игра насмарку.