— Он точно не закреплённый?
— Да, милорд. Без сомнений.
Я ещё раз окинул взглядом опутанное проводами и трубками тело и покосился на доктора:
— Шанс есть?
Тот покачал головой и отвёл глаза.
Я тихо вздохнул. После чего сунул руку за пазуху и медленно вытащил оттуда маркированную чёрным шприц-ампулу. Посмотрел на просвет…
— Милорд! Это… это то, что я думаю?
— Не знаю, о чём ты думаешь, но, видимо, да, это оно, то самое, — снова взглянул я на дока и мысленно усмехнулся.
Сапхат едва ли не слюнки пускал, пожирая глазами вещицу в моей руке. На его лбу блестели капельки пота, руки дрожали, кадык нервно дёргался, словно его хозяин пытался сглотнуть, но почему-то никак не мог преодолеть внезапно сковавший горло мышечный спазм.
— Док. Думаю, тебе лучше выйти.
— Но… милорд!
— Я повторяю. Тебе. Лучше. Выйти.
Несколько секунд Сапхат продолжал сверлить вожделенную ампулу жадным взглядом, но всё же опомнился и, издав напоследок горестный полувсхлип-полувздох, вышел из комнаты.
Я его хорошо понимал. Любой из их братии чувствовал бы себя на его месте таким же разочарованным и обманутым. Инъекции закрепления в Княжестве делали не то чтобы редко… просто пронаблюдать за процессом профессионалам-врачам мало когда удавалось. Местные хозяева жизни — бароны, архистратиги, наместники — делиться секретами не собирались. Ну, вот и я не стал. Рано ещё. И не к месту…
Смазав место для укола дезинфицирующим раствором (в прошлые разы так не делал, но тут оно как-то само собой получилось, да и материал искать не пришлось — на тумбочке у изголовья нашёлся), я аккуратно ввёл препарат уже доживающему свои последние часы Борсию. Ума не приложу, как он не умер раньше. В том состоянии, в каком мы его нашли, не выжил бы и бессмертный.
Весь переломанный, обожжённый, изорванный палаческими инструментами — его тащили сперва на закорках, как куклу, потом несли на носилках, сооружённых наспех из копий и палаточной ткани, затем уложили в челнок на откидные сиденья и привязали ремнями, чтоб не свалился на пол во время полёта. И только когда он попал к Сапхату, только тогда его наконец привели в полное соответствие статусу тяжелораненого — водрузили на стол-каталку, обвешали трубками, капельницами, приборами для поддержания жизни и увезли в операционную…
Как и во всех предыдущих случаях, три минуты после укола всё оставалось по-прежнему, а затем подопечный вдруг дёрнулся, изогнулся, словно в агонии, и тут же обмяк, безжизненный и бездыханный.
Всё остающееся до «возрождения» время я занимался тем, что выдёргивал из неподвижного тела иглы, трубки и провода, снимал присоски и маски, выключал пищащие и перемигивающиеся разноцветными огоньками приборы. На выздоровление от инъекции эта машинерия повлиять не могла, но раздражать раздражала — своей неуместностью и бессмысленностью.