— В пекарне! Каждый день буханку имею. Завтра вам принесу.
— Вот как! Сколько же в этой пекарне человек работает?
— Сотни полторы, наверное. А что?
— Выходит дело, каждый день полторы сотни буханок — как вода в песок?
— Брось, лейтенант! — Волков с грохотом отодвинул стул. — Быть у воды и не намокнуть?
— Эх, Волков, Волков, — сказал Самарин. — Смотри, не скатись.
— Ты о чем, лейтенант?
— Не прикидывайся! Вспомни-ка, как осуждал дружка-сержанта, который покупал за пятерку и перепродавал за червонец.
Волков смутился.
— Жить-то надо.
— Надо. Только честно.
— Это легко, сказать, — тотчас возразил Волков. — Вот ты, к примеру, чего нажил, что имеешь? Кого-кого, а тебя-то жизнь поломала.
— Ты про это? — Самарин притронулся к дырочкам на гимнастерке.
— Хотя бы!
Против этого трудно было возразить, но мне хотелось, чтобы лейтенанту вернули его награды, и я верил, что рано или поздно это сбудется.
— Про что спор, ребята? — В комнату в сопровождении Нинки вошел Курбанов. Вместо темного шевиотового костюма, в котором он постоянно ходил, на нем были полотняные брюки и такая же куртка с узким стоячим воротником, застегнутым на крючок. Он пожал нам руки, застучал палкой, отыскивая свободный стул.
— Сюда. — Нинка подвела его к табуретке.
— Так про что же спор, ребята? — повторил Курбанов.
Самарин обвел нас взглядом, усмехнулся.
— Волков вот в пекарню поступил. Похвастал: каждый день буханку будет иметь. А на базаре — сотня.
Курбанов помолчал.
— Трудно нам пока живется, ребята.
— Правильно! — подхватил Волков.
— Не торопись, — остановил его Курбанов, и стал говорить про неурожай в России, напомнил, что бывшие союзники сейчас крутят-вертят, что Черчилль не так давно речь сказал, в которой что ни слово — против нас выпад; но еще не позабылось и никогда не позабудется, как он распинался в своем уважении к советскому народу и прочие чувства изливал, слезные письма присылал Верховному, когда у них в Арденнах полный швах получился, теперь же воду мутит, американцев на нас натравливает, а они атомной бомбой похваляются; но уже разговоры пошли, что будет и у нас эта самая бомба, так что пусть бывшие союзнички не очень-то. А пока ремешки приходится стягивать, потому что атомная бомба и прочая оборона — не копейки и не рубли, а миллиарды. Если бы не такой оборот, то эти бы деньги на мирные цели пустили, и тогда, конечно, жизнь враз улучшилась бы; но на нет, как говорится, и суда нет, не такое вынесли, сейчас еще ничего, жить можно.
— Так-то оно так, — процедил Волков. — Но…
— Сам решай, как жить, — перебил его Курбанов. — Ты не младенец, нянька тебе не требуется.