— Я тоже так думаю, — сказал Гермес.
— Не обезьянничай! — прикрикнула на него Нинка и, обратившись ко мне, с укором добавила: — Даже Гермеса бескомпромиссным сделали.
Я в упор посмотрел на нее.
— Разве это плохо?
Нинка убрала с щеки рыжую прядь, провела пальцем по крышке стола.
— Жизнь не так проста, как это кажется.
Я помотал головой.
— Не понимаю!
— А тут и понимать нечего.
Нет, я не мог согласиться с Нинкой. Хотелось простоты, ясности. Я готов был выслушать самую горькую правду, перенести любые лишения и страдания, но мне должны были честно и откровенно сказать, для чего и во имя чего это нужно. На фронте все было ясно, все просто. Вон там, в смутно видневшейся на косогоре деревеньке, опутанной колючей проволокой, был враг. Перед моими глазами постоянно возникали сожженные села с черными, похожими на могильные памятники печами, старухи в ватниках и платках, крестившие нас торопливым движением руки, рыдавшие женщины, чей истинный возраст можно было установить лишь по паспорту — так состарила их война. Земля, по которой ходили мои прадеды и деды, взывала к отмщению, и я, каждый раз преодолевая страх, поднимался по сигналу в атаку, бежал, выбиваясь из сил, к проходам в колючей проволоке, спрыгивал в траншеи, стрелял, колол штыком. В любой час и день я мог погибнуть, как гибли на моих глазах однополчане. Но выбора не было — или он нас, или мы его. Внутренне отвергая даже мысль о смерти, я осознавал, для чего и во имя чего погибну, если мне не суждено будет остаться в живых. Боже мой, даже страшно вспомнить, сколько раз я мысленно умирал и снова возвращался к жизни, которую еще не узнал, которая, когда началась война, только раскрывала мне свои тайны. В прокуренных блиндажах, в сырых окопах эта жизнь представлялась прекрасной, похожей на сказки, которые в детстве читала мне перед сном моя добрая, теперь уже старенькая мать. Я выжил! Послевоенная жизнь оказалась совсем не такой, о какой я мечтал. Но мне по-прежнему хотелось, чтобы она была прекрасной.
Я не стал спорить с Нинкой, примирительно сказал:
— Сейчас важно одно — Самарин.
Нинка кивнула и сразу начала размышлять вслух, что можно предпринять. Мне посоветовала поговорить с Курбановым, сама же решила сходить к директору института.
— А я к Волкову сбегаю, — вызвался Гермес.
— Правильно! — одобрил я, хотя не понимал, как и чем сможет помочь Самарину наш бывший однокурсник.
Когда все было обговорено, я спросил:
— На боковую?
Нинка вяло махнула рукой.
— Разве теперь уснешь?
«Точно», — подумал я и вдруг увидел, что разгуливаю в кальсонах, да и Гермес не одет. Сдернул с кровати одеяло, обернул его вокруг талии, конфузливо кашлянул.