— Понятно, — прошептал Гермес.
— Что тебе понятно, щенок? — взорвался я.
Гермес не успел ответить — в комнату вошла Нинка с керосиновой лампой в руке, в простеньком платье.
Она все больше и больше нравилась Волкову. Увидев ее, он восторженно цокал и говорил: «Вон что гражданская одежка с фронтовичками делает. Раньше была — конь в юбке, теперь — глаз не оторвешь». Я мысленно соглашался с Волковым, но вслух ничего не говорил: почему-то казалось — Самарину неприятно слушать это.
Остановившись посреди комнаты, Нинка посмотрела на кровать Самарина, перевела обеспокоенный взгляд на меня и Гермеса. Неповторимо-прекрасная в своей тревоге, она показалась мне в эту минуту совершенством красоты. Огненные пряди подчеркивали белизну ее лица, с которого уже сошел летний загар. Не верилось, что всего месяц назад Нинка была черней негритянки. Кожа рыжеволосых женщин, определенно, обладала каким-то чудодейственным свойством. Нинкины глаза были расширены, рот полураскрыт, нежные губы, раньше безвкусно намалеванные, теперь были просто влажными, припухшими от сна; на чистом, высоком челе то появлялась, то исчезала морщинка. На Нинку было приятно смотреть, и я, позабыв о Самарине, подумал, как думал раньше: «Война, фронт, постоянное ощущение опасности, тревога, грубость — все это ушло в прошлое, красивая женщина снова стала красивой женщиной».
— Что случилось, мальчики? — спросила Нинка. До недавних пор она чаще всего называла нас ребятишками.
Я посмотрел на Гермеса.
— Расскажи.
Он уронил на грудь голову, и я понял — придется рассказывать самому.
Когда я кончил, Нинка поставила на стол лампу, прикрутила начавший чадить фитиль.
— Я не поверила, услышав про это.
— А от кого ты услышала?
— Владлен рассказал.
Нинка назвала Варьку по имени. Это покоробило меня. Но возмущаться я не стал — решил выразить свое недовольство позже.
— На нем лица не было, — сказала Нинка.
«Прикидывается!» — жестко подумал я и осторожно спросил: — Тебе не кажется, что он мог на лейтенанта накапать?
Нинкины глаза расширились еще больше.
— С ума сошел!
Я усмехнулся.
— Давай позовем его и спросим, — предложила Нинка.
Я снова усмехнулся.
— Неужели всерьез считаешь, что он правду скажет?
— Варька — очень плохой человек, — неожиданно пробормотал Гермес.
Нинка вздохнула.
— Непонятный — так будет вернее.
— Завистник и негодяй! — выпалил я.
Нинка помолчала.
— Фронт научил нас категоричными быть. Теперь другое время.
— Пой, ласточка, пой, — съехидничал я. — Лично меня фронт научил разбираться в людях. Хороший человек — это хороший, а дрянь — это дрянь.