— Дети есть дети, Анисим Петрович. И они не отвечают за отцов. — За внешней суровостью секретаря Петро уловил скрытое одобрение, он осмелел и отвечал уверенно, без той сковывавшей его робости, которую ощутил в первый момент и которую и раньше не раз испытывал в присутствии Анисимова.
— Ты мне прописных истин не втолковывай.
— Дочь Низовца на уроке от голода потеряла сознание. А я сам — отец и педагог.
Секретарь подошел поближе, пристально посмотрел на Петра, покачал головой.
— Учили тебя, Шапетович, и на фронте, и в партизанах. И не научили…
— Чему?
— Идеалист ты. А в твоем положении надо быть реалистом. Что там у вас было с инвалидом этим?..
— С Прищепой, — подсказал Лялькевич.
— Ничего особенного. Человеку было не по себе, а мы с Бобковым с подпиской пристали. Он отказался, Бобков горячиться стал, матюкнул Прищепу… Тот — его. И все.
— И все?
— Ну, схватились друг с дружкой. Я разнял.
— И все? А кто ж из вас болтун — ты или Бобков?
Петро пожал плечами.
— Сегодня же гоните в шею из сельсовета этого немецкого курощупа — Копыла. Чтоб духу его не было. Ясно?
Петро был озадачен таким переходом. Анисимов, заметив его удивление, сказал:
— Владимир Иванович растолкует тебе, что к чему, — и посмотрел на часы. — Чтоб в три дня «Светоч» сев закончил. В пятницу сам проверю. Ясно? Работать надо, а не мифы рассказывать! Ясно? — но при этом с улыбкой крепко стиснул Петру руку, горячую и потную от волнения. — Ну, будь здоров, карась-идеалист. У меня дел до черта.
Когда они перешли в кабинет Лялькевича, тот сказал Петру:
— Наш старик сделал то, что делали на фронте, своим телом закрывая амбразуру, — выстрел был направлен в тебя. Слабое место Булатова — это Копыл. На этом он и может погореть. — И он коротко рассказал, что было написано в «информациях» Копыла и какое заключение сделал из них тот, кому они посылались. — Булатов умеет обеспечить свой тыл. Он, как правило, обо всем докладывает на бюро райкома. Но никогда не показывает никаких документов, да их никто у него и не спрашивает. Верят на слово. Никто не вдается в существо его обвинений. Он на это рассчитывает, когда заводит вот такие «дела». Демонстрирует, как бдительно он стоит на страже интересов партии и народа. Вот почва той бесконтрольности, о которой мы с тобой говорили. Помнишь — у тебя дома?
— Он Прищепу не задержит?
— Сейчас, когда дело у Анисимова? Нет. А впрочем, я проверю.
И вот во время этого разговора в дверь постучали, и в кабинет вошла… Саша.
— Саша?! Как ты сюда попала?.. Ты же должна лежать!
— А мне не лежалось, — произнесла она и смолкла, смущенная присутствием Лялькевича. Тот, видимо, все понял и поспешил закончить разговор: