Тут ее и разыскал председатель, взял под руку, заговорил ласково:
— Ефросинья Сидоровна! Как только вас объявят, вы выйдете и зачитаете призыв.
— Какой призыв?
— Ну, я же давал вам бумагу. Там все написано. Просил порепетировать.
— А, это…
Фрося вынула из кармана свернутую в трубочку бумажку, развернула ее, пробежала глазами — слова в бумаге были вроде бы и правильные, но какие-то каменные, тяжелые, никак не выговаривались.
— Лучше я своими словами скажу — можно?
— Нет уж, — возразил возникший откуда-то из-за колонны зоотехник Вилен Иванович, — читай, что написано, а то я тебя знаю…
С зоотехником она бы еще поговорила, но рядом стоял председатель, которого она уважала и побаивалась, и потому Фрося лишь согласно кивнула головой:
— Ладно, прочту.
— Да гляди не споткнись, — предупредил Вилен Иванович, — там перед трибуной три ступеньки. Сосчитай, когда всходить будешь.
— Сосчитаю.
В зал Фрося уже не вернулась, а ждала в специальной комнатке за сценой. Тут же для поддержки ее духа остался и зоотехник Вилен Иванович. Он прохаживался из одного угла в другой, время от времени морщась от боли.
— Что с тобой, Вилен Иванович? — спросила Фрося.
— Да живот схватило. Видать, от волнения.
— А чего тебе волноваться? Это мне надо.
— Вот я и волнуюсь из-за того, что ты не волнуешься.
— Я волнуюсь, только не животом.
В приоткрытую дверь была видна часть президиума, трибуну же загораживал тяжелый красный занавес, но и он не мог заглушить звонкий девчоночий голос, долетавший оттуда:
— Весь наш десятый класс, включая и мальчиков, решил остаться работать в родном колхозе! Мы понимаем, что в подъеме сельского хозяйства Нечерноземья много, если не все, зависит от нас, молодых, поэтому мы заверяем наших старших товарищей, что не пожалеем ни сил, ни стараний…
«Дитенок ты мой, дитенок, — думала Фрося, — на трибуне-то все гладко выходит, а ты приди в телятник или в свинарник… Не так запоешь…»
Думая о девчушке, Фрося не услышала, как председательствующий объявил, что слово имеет передовая телятница из «Рассвета» Ефросинья Сидоровна Крыльцова.
— Ну, что ж ты? — подтолкнул ее в бок Вилен Иванович.
— А что?
— Иди. Тебя объявили.
— Ой, мамушки мои…
Негнущимися, враз одеревеневшими ногами Фрося двинулась к трибуне, сосчитала ступеньки.
Люстра под потолком так и сверкала, слепя глаза.
«А что если она сейчас грохнется на пол? — внезапно подумала Фрося. — Сколько осколков будет!» Но время шло, а люстра не падала, и тогда Фрося развернула свой призыв.
«— Дорогие товарищи!» — прочла она и удивилась своему собственному голосу — не узнала его. Да и какие «товарищи»? Поверх трибуны Фрося глянула в зал и увидела, что там одни женщины. Вот так бы и сказать: «Дорогие мои бабоньки, сидим мы тут, кресла греем, а зачем? Дома коровы не доены, телята не поены, детишки не кормлены».