Тут раздалось сразу несколько возбужденных голосов, гости размахивали руками, стаканы звенели, стулья трещали. На шум пришла Ирма из соседней комнаты и остановилась на пороге. Но положение не оказалось столь серьезным, как она опасалась: агроном и двое других гостей смеялись, архитектор и писатель пили, живописец стоял у открытого окна и смотрел на багровеющий горизонт, откуда вскоре должно было выглянуть солнце, хозяин дома спокойно сидел на стуле.
— Это ты, конечно, наделал столько шума и гама своими разговорами, — подойдя к мужу, сказала Ирма. — Будь повежливей со своими гостями! — И, повернувшись к ним, она произнесла: — Не обращайте внимания на то, что он говорит.
— Как не обращать внимания! — воскликнул писатель. — А если за живое берет?!
— Это ничего, что берет за живое, — сказала Ирма писателю, — под конец тоже полюбите его, как я, меня тоже сперва брало за живое.
— Жена, не лезь со своей любовью, у нас тут разговор о капитале, — сказал Рудольф. — Я пытаюсь разъяснить людям искусства, что искусство и капитал сочетаются так же плохо, как капитал и любовь.
— Капитал и любовь сочетаются очень хорошо, — сказала Ирма.
— Вот это верно! — воскликнули в один голос писатель и архитектор.
— Вот видишь, жена, у них такое же понятие об искусстве, любви и капитале, как и у тебя, а я хочу растолковать им свое понятие, и позвольте мне продолжать. Однако я совсем запамятовал, на чем остановился. Кто помнит, на чем? Значит, так — капитал, психология, культурный капитал, воровской капитал, иезуит, человек… Ага, все это было. Так что если художник, писатель более тщеславный фигляр и, так сказать, мельче, нежели какой-нибудь торговец или даже обычный вор, какой же пример может он дать мне? Когда я читаю иностранного писателя, смотрю иностранные картины, слушаю иностранную музыку — это в самом деле литература, живопись и музыка. А что для меня эстонская литература, живопись и музыка? Это человек, я знаю его, знаю лично того, кто делал литературу, живопись и музыку. И как же я смогу читать, смотреть и слушать то, что сделано тем, с кем я вместе ел и пил, главным образом пил, чьи векселя я оплачивал и в отношении кого совершал прочие свинства? Разве это хорошо и благородно, разве это откровенно и великодушно, если я сначала пил с ним вместе, а потом оплачивал векселя? Отвечайте!
— Значит, вы не наденете на ноги и хороших сапог, если тот, кто делает их, иногда выпивает? — спросил писатель.
— Извините, — ответил хозяин дома. — Во-первых, сапогу незачем быть благородным и великодушным, достаточно ему быть по ноге, так сказать, ближе к телу, а значит, и ближе к жизни, ибо нога живет в сапоге или ее облегает сапог, так что сапог живет одной жизнью с ногою или рядом с ногой, что ли. Но с литературой и искусством дело обстоит иначе, они должны действовать на сердце, на душу и голову. К тому же у сапожников нет «Целевого капитала»