Он сел и насупился. Похвиснев, задержавшись на секунду в первой комнате, уже успел шепнуть о каком-то рескрипте, не очень милостивом, который Алексей Петрович получил. И сразу же скользнул за Ермоловым.
— Зови, дружок, Грибоедова, Воейкова, — сказал Ермолов брюзгливо, — и Хлебопекаря пригласи.
— Вы, господа великолепные, — сказал он все с той же сегодняшней неприятной улыбкой, обращаясь к входящим, — не хотите ли со мной поскучать?
Он был слегка тревожен, и шутка не удавалась.
— А вы торжествовать можете, — обратился он к Грибоедову, — рескриптец получил насчет Персии — беречь ее пуще России. Пускай, мне не жалко. Это там Дибич и Паскевич советчики. Посмотрим, куда Россия на двух ваньках уедет.
Каламбур удался, все засмеялись, и Ермолов повеселел. И Паскевича и Дибича звали Иванами.
Грибоедов поморщился. Паскевич приходился ему свойственником, и покровительством его он пользовался, хоть и неохотно.
— А разве вы их, Алексей Петрович, ровнями считаете? — спросил он недовольно.
— Ах, батюшка, — захлопотал Ермолов, — да ведь я с молодости обоняния лишен: для меня что роза, что резеда — все едино. Нет, в самом деле, чего они от меня хотят («они» у Ермолова было и правительство, и царь, и Петербург вообще), — я ничего не прошу, ничего не требую, забрался в глушь, все им предоставил и наград не прошу, только бы меня в покое оставили.
— Вот вы, Николай Павлович, — обернулся он к Воейкову, — мемуары будете писать — так обо мне и запишите: дескать, ничего не хотел, только бы в покое оставили.
Похвиснев раздал карты. Ермолов держал карты, сощуря правый глаз; когда бил карту, щурил его еще больше. Он любил выигрывать.
— А жаль, — вдруг лукаво повернулся он к Грибоедову, — ей-богу, жаль, Александр Сергеевич, что рескриптцы мне пишут. Повоевать бы с Персией, Турцией да Хиву с Индией прихватить — ей же богу, недурно было бы.
Он поддразнивал Грибоедова.
— Алексей Петрович, — сказал Грибоедов, — вы только по недоразумению не Петр Алексеевич, греческий проект его вы хорошо усвоили.
— И недурная, братец, мысль, — сказал почти равнодушно Ермолов, — торговля, торговля восточная нужна нам, без нее зарез. Вы поглядите, сколько англичан в Тифлисе копошится. Не для моих глаз наехали. Персия, Турция, Хива, а там Индия — пойдем, братец, — как полагаете? Надо колеи поглубже нарезать.
— Не жертвуйте нами, ваше превосходительство, ежели вы объявите когда-нибудь войну Персии, — сказал, холодно улыбаясь, Грибоедов.
Ермолов пожал плечами:
— Эх, братец, все равно ничего не будет, не извольте беспокоиться.
— «Они»? — поддразнил Грибоедов.