— «Они», — сказал Ермолов, притопывая ногой, — «они», скучни тягостные. В Тильзите я напротив «него» сидел. Что вы, говорит, Алексей Петрович, такой вид имеете, будто порфиру вам надевать? Так, отвечаю, и должно бы быть. Гляжу — побледнел, и сразу закончил: при всяком другом государе.
Он любил при молодежи эти шутки. Царь, который боялся его и ненавидел, был обычным их предметом.
Воейков, пристально глядя на Ермолова, сказал:
— Государство восточное — величайшая идея, вся Азия тогда с нами. Но воображаете ли вы, Алексей Петрович, «коллежского асессора по части иностранных дел» в порфире царя восточного?
«Коллежским асессором» называл Пушкин царя. Это словцо ходило по всей России.
— Отчего же? — сказал Ермолов и прищурился. — Из порфиры можно мундир сшить. А вы, Вильгельм Карлович, — переменил он вдруг разговор, обратясь к Кюхельбекеру, — что же невеселы?
Вильгельм сказал глухим голосом:
— Человечество устало от войн, Алексей Петрович.
— Вот тебе на, — сказал Ермолов и развел руками, — а сам меня в Грецию звал.
— То Греция, то другое дело. Война за освобождение Эллады не то, что война за приобретение выгод торговых.
Ермолов нахмурился.
— А я вам говорю, — жестко сказал он, — что за Грецию воевать только для того бы стоило, чтоб Турцию к рукам прибрать. Что греки? Греки торгуют губками. И Эллады особой нигде не вижу. Эллада — рифма хорошая, Вильгельм Карлович: Эллада — лада. А может, и — не надо.
Вильгельм вскочил:
— Вы шутите, Алексей Петрович. Но грекам, бьющимся за освобождение, сейчас не до шуток.
Ермолов улыбнулся:
— Горячи вы, Вильгельм Карлович. Каждый делает, что может. Я вот, например, смеяться могу и смеюся, а то бы, верно, плакал.
Все замолчали, и бостон начался.
Вильгельм и Александр шли домой молча.
— Не люблю я этих особ тризвездных, — сказал Александр. — Захотелось ему пойти войной на Персию — изволь расплачиваться.
Вильгельм шел понуро. Он думал о своем.
«Греция» не удавалась.
Их догнал Воейков, он был взволнован.
— Я вас провожу немного, — сказал он и заговорил тихо и как будто смущаясь: — У вас, Вильгельм Карлович, проект насчет Греции. У меня тоже есть один проект. Вот Алексей Петрович говорит насчет Хивы, Бухары, Индии. Не кажется ли вам эта мысль великою?
— Нет, — резко ответил Грибоедов, — должно соблюдать границы государственные. Нельзя воевать вечно.
— Восток, великое государство восточное, — говорил тихо Воейков, и чахоточное лицо его было бледно, — это мысль Александра Великого. Разумеется, не нашего Александра, не Первого. Я вам довериться могу, — добавил он волнуясь, — нужно восточное государство под властью Алексея Петровича.