Как появились эти четверо, он не приметил. Обступили его молча. Сон отлетел. Инок озирался, приняв их сперва за свеев. Но это были не воины.
— Прочь... — Голоса походили на шипение прибрежных волн. — Прочь с нашего острова... Здесь все наше...
На них была лопская одежда — длинные широкие рубахи-юпы с нашитыми железными кольцами и меховой отделкой, пояса с костяными накладками и пряжками, башмаки-каньги, колпаки, покрывавшие плечи и голову. Лица у всех темны. У одного из четверых с плеч свисали волчьи хвосты. У другого к рукавам приторочены медвежьи лапы.
—Убирайся, рууш, с нашей земли... Или убьем тебя... Ты здесь один. Нас много...
Феодорит пытался сохранять ум в ясности и покое, но страх сжимал душу.
— Как же я уйду... у меня и лодки нет, чтоб уплыть.
— Бери лодку и прочь с острова...
Двое расступились перед ним. Внизу, под угором, на неподвижной воде у берега стоял карбас. Инок на мгновенье испугался, подумав, что прибило к острову лодку, на которой ушли Митрофан и Одгэм. Но на тот карбас он сам ставил крест и укрепил его прочно. Море не могло разбить крест, не сокрушив саму лодку.
Как же ему захотелось побежать к морю, запрыгнуть в карбас и уплыть подальше от этого островного лопского могильника, уставленного древними идолами и кумирнями. От бесовских страхований, тревожного варяжского соседства и промозглой сырости.
Но старец Зосима, у которого он нес послушание, сказал ясно: быть ему на Кузовах семь дней. Утром настанет только шестой.
— Если вы духи умерших, то не можете ничего называть своим. А если вы нечисть лукавая под видом блуждающих душ, то не имеете власти надо мной. Меня ограждают молитвы моего аввы.
Феодорит, поднявшись, осенил себя крестом и занес руку, чтобы перекрестить волчехвостого. Но вокруг уже никого не было. Исчез и карбас.
Инок устало опустился на камень. Решил не смыкать глаз и дождаться всхожего солнца. Однако сам не заметил, как опять клюнул носом пустоту перед собой. Дернулся, выпрямился — и вздрогнул. В трех шагах от него стояла матушка. Точно такая, какой он запомнил ее в последний день перед бегством из дома: в синем распашном летнике с пуговицами под самое горло, в мухояровом плате-убрусе поверх высокого кружевного волосника, со связкой ключей в руке и с непреклонностью на лице.
— Федор!.. Как ты мог... ты обманул нас... Кто теперь будет покоить мою старость?.. Твой отец ныне помирает. Хочет проститься с тобой. Возвращайся домой, не медли!
— Матушка... — пролепетал инок. — Как ты здесь очутилась?
— Приплыла за тобой. Пойдем, Федор! Ты голоден и продрог...