На Крите опять Серов бродит с альбомом, рисует пейзажи, очертания берегов для «Навзикаи», для нее же – мулов; рисует произведения, хранящиеся в музеях Кандии; в Кноссе рисует дворец царя Миноса (сына Зевса и Европы), опять мулов и, окончив очередной альбом, на обложке его – кариатиду.
В Кноссе произошло необычное знакомство.
Серов с Бакстом часто заглядывали в арабскую кофейню на базарной площади. Там они, сидя на циновке, пили крепкий, ароматный кофе и курили. Бакст по-восточному – чубук, а Серов – неизменную свою сигару. Арабы пели – монотонно и немного гнусаво – под звуки тамбура, восточного инструмента, похожего на мандолину. Серову и Баксту нравилось пение, и звуки тамбуров, и кофе, и сидящие внутри и снаружи турки, арабы, критяне. Здесь чувствовался аромат Востока и старины, не греческой, правда, – восточной, но это тоже приятно. Здесь жизнь почти не движется. Вот так же сидели такие же люди сто, двести, триста лет назад и пили кофе, курили чубуки, пели, дергали струны тамбура.
А на эстраде – предмет их восторга, молоденькая танцовщица-аравитянка, совсем девочка, тоненькая и грациозная. Без труда перегибаясь в пояснице, касается она головой пяток. У нее удивительной красоты руки, узкие, с длинными тонкими пальцами. Матовое смуглое лицо с нежным румянцем. А глаза продолговатые и чуть раскосые. И, глядя на них, Серов снова думает о своей Европе.
Европа не была гречанкой. Она была привезена с Востока. У нее было лицо коры, но глаза… Глаза были продолговатые и чуть раскосые, совсем такие, как у этой девочки. Чудесная девочка!
Но вот гречанки… как быть с гречанками, их-то ведь тоже надо увидеть – живых.
И друзья опять ездят и бродят, пытаются проникнуться духом Древней Греции. С этой целью Серов даже пробует все самые неудобоваримые греческие блюда и склоняет к этому гурмана и неженку Бакста. Бакст кривится, но не отстает. Они пробуют все вина, даже черное и горькое «фалернское». Баксту кажется, что оно отдает скипидаром, но он утешает себя мыслью, что «фалернское» воспел Гомер. И подбадривает себя пушкинским переводом Катулла. Перед тем как выпить, он декламирует:
Пьяной горечью Фалерна
Чашу мне наполни, мальчик!
Так Постумия велела,
Председательница оргий.
Вы же, воды, прочь теките…
Услышав эту строку, Серов смеется.
– Потому мы и пьем здесь «Виши» – они, – Серов показывает вилкой на Бакста, – боятся очень микробов…
Бакст действительно боялся микробов и вообще всего на свете: долгой ходьбы, змей, даже простуды боялся в этой жарище.