– Вы воспользуетесь советами леди Оны? – спросил я.
– Пока нет, Памон. Сначала следует поискать помощи у целителей зида'я. Возможно, Асу'а – самый просвещенный город нашего народа и ученые делают все, что в их силах, но кто знает, какие успехи достигнуты в Хикехикайо или даже Наккиге, там могут знать больше, чем наши целители.
– И вы отправитесь в Наккигу, милорд? – удивленно спросил я. – Ко двору Утук'ку Серебряной маски? – У меня возникло подозрение, что эту мысль вложил в голову моего господина Джиккийо Певец.
– В Наккигу? Глупый вопрос. – Он бросил на меня суровый взгляд, но я увидел, что за ним прячется страх, и впервые понял, как трудно ему поддерживать иллюзию прежнего Хакатри. Я вспомнил предупреждение Ксанико, что больше никогда не увижу Хакатри, которого так хорошо знал, моего господина и героя; кровь дракона могла так сильно его изменить, что пути назад попросту не существовало. – Я отправлюсь куда угодно, чтобы стать прежним, – сказал он. – Куда угодно.
Вот почему после возвращения я пробыл в Асу'а совсем недолго, мне пришлось готовиться к новому путешествию, и я чувствовал себя солнечной птицей харча, у которой, как говорят, нет ног и она перестает летать только в тот момент, когда умирает. Но я не мог позволить Хакатри отправиться в мир без меня, поэтому скрыл усталость и сделал все необходимые приготовления.
К моему удивлению, Инелуки настоял на том, чтобы сопровождать нас в Наккигу.
И хотя Инелуки, вне всякого сомнения, любил Хакатри, я подозреваю, что он присоединился к нам из-за того, что в стенах Асу'а чувствовал себя несчастным, многие винили его за ужасные раны брата – хотя никогда не говорили ему об этом. Инелуки всегда был ранимым, во всяком случае, по сравнению с моим господином.
Мы выступили из Асу'а вскоре после наступления середины лета, в начале Луны Лисицы, когда северная погода добра к путешественникам, хотя мой господин предпочел бы отправиться в путь в середине зимы.
– Несмотря на усилия моей матери, даже малейшее попадание солнца на кожу усиливает жжение, Памон, – признался он после того, как в первый раз покинул свою спальню. – Такое впечатление, что мою кожу пожирает живое пламя.
Он не преувеличивал. Во время нашего путешествия в Наккигу Хакатри провел почти все дневные часы, и даже утренние и предзакатные, в закрытых носилках.
Иногда он ехал в фургоне, но в другие моменты, когда дорога становилась особенно неровной, слуги несли моего господина на носилках.
В худшие дни Хакатри не мог переносить прикосновения своей самой легкой одежды, мне приходилось его раздевать, и он лежал голый на носилках, но все равно стонал, словно мы оборачивали его в терновник, а не в шелк.