Кассетный магнитофон лежал на свободной половине двуспальной кровати – там, где Цукерман заснул с ним под боком в четыре утра. Там же валялась папка с его материалами по Милтону Аппелю – он всю ночь вместо Дайаны прижимал к себе ее. Он звонил ей и умолял побыть с ним – после того как Глория отправилась к Марвину, Яга в слезах укатила в Бронкс, а он перебирался с коврика в кресло и обратно, пытаясь придумать по полученным от Яги наметкам рассказ, и такой, чтобы он был ее, а не его. Безнадежное дело – и не только из-за травки и водки. Если перестаешь быть собой, перестаешь быть писателем, потому что туда тебя заводит твое личное, а если ты больше не держишься за твое личное, в жопу – вот куда тебе дорога. Данте проще было выбраться из ада, чем тебе из коллизии Цукерман – Карновский. Ты не хочешь представлять ее Варшаву – а ее Варшава представляет как раз то, чего тебе не хватает: страдание, но не полукомическое, мир огромной исторической боли, а не боль в шее. Война, разруха, антисемитизм, тоталитаризм, литература, на которой висит судьба культуры, творчество в эпицентре потрясений, мученичество по делу – некоему делу, какому-то делу, а не по необходимости трепать языком в гостях у Дика Каветта[31]. Прикован к самокопанию. Прикован к рефлексии. Прикован к своим мелким драмам до самой смерти. Что теперь – писать рассказы о Милтоне Аппеле? Романы о том, как я лысею? Этого мне не перенести. О чьих угодно лысинах, но не о моей.
– Дайана, приходи, переночуй со мной.
– Нет.
– Почему нет? Почему?
– Потому что я не собираюсь отсасывать тебе десять часов подряд на твоем коврике, а потом еще десять часов слушать, как ты стенаешь по поводу Милтона Аппеля.
– С этим покончено!
Но она повесила трубку – он стал еще одним из ее мерзких мужчин.
Он включил магнитофон, перемотал кассету. И нажал кнопку воспроизведения. Услышав свой голос, мрачный и заунывный из-за дефекта записывающего устройства, он подумал: можно было нажать и кнопку “назад”. Потому что вот туда я и двигаюсь.
“Уважаемый профессор Аппель, – завывал его призрак, – мой друг Айван Фелт удивил меня, переслав мне ваше странное пожелание обратиться ко мне с просьбой написать колонку в защиту Израиля. Возможно, удивляться и не стоило. Возможно, вы переменили свое мнение обо мне и о евреях с тех пор, как объяснили Эльзе Стромберг различие между антисемитами вроде Геббельса (чьи сочинения она сравнивала с моими – в разделе «Письма читателей» в «Инквайери») и антисемитами вроде Цукермана, которые просто нас не любят. Что было с вашей стороны весьма великодушно”.