Дом у кладбища (Ле Фаню) - страница 349

                 И молитвенник прихватил,
                 И по лесу, будто свирепый дикарь,
                 За ноги труп волочил.
                 Мертвеца он в тинистый ров спихнул —
                 На четыре фута в ил,
                 Грудой камней труп закидал
                 И глиною завалил.

Тут менестрель сделал паузу и надолго припал к пивной кружке. Айронз беспокойно и с явным неодобрением покосился на него через плечо, однако увидел только широкое дно сосуда. Клерку ничего не оставалось, как слушать продолжение, которое не замедлило последовать:

                 «Лежи, Тим Руни, лежи, старина, —
                 Из трясины тебе уж никак не встать:
                 До второго пришествия, с топкого дна,
                 Ты не будешь мне досаждать».
                 Отправился в Драмгул, в трактир зашел.
                 Устроился у огонька.
                 Глядь, рядышком – призрак: «Ты, Шеймас, осел!
                 Не скрыться тебе от дружка.

Тут клерк выпрямился во весь рост и впился испытующим взглядом в певца, который вновь счел необходимым промочить горло. Глаза Айронза пылали гневом, но ни о чем не подозревающий солист возобновил свое повествование:

                 Твоя тайна восстанет из мрака болот.
                 Под камнями ей не улежать.
                 За тобою всюду она пойдет,
                 Будет холодом в ухо дышать.
                 За молитвой, на танцах, утром и днем,
                 На поминках, на ярмарке, за игрой,
                 При уходе твоем и возврате твоем
                 До смертного часа я буду с тобой.

– Долго это еще будет продолжаться? – возопил Айронз.

Мучимый жаждой вокалист в алом плисовом кафтане в очередной раз, как он выразился, „прочищал свисток“, однако один из его сотрапезников откликнулся без особой учтивости:

– По мне, пускай хоть до утра, а коли тебе, приятель, оно не по нраву – дверь вот она, у тебя перед носом.

Ожидаемой свары, впрочем, не завязалось: блуждающий взгляд Айронза, несмотря на горевшую в нем ярость, недвусмысленно указывал, что мысли возмущенного слушателя на самом деле бродят где-то очень далеко. Как раз в эту минуту исполнитель утер губы о край рукава и подытожил балладу следующими строфами:

                 Забудешь ты про покой и сон,
                 На муки душа твоя обречена.
                 Как у книжника, что думами удручен,
                 Потухнет твой взгляд и согнется спина.
                 А приблизишься к смертному рубежу —
                 И станут судить твой путь земной,
                 Я руку тебе на плечо положу —