воды из реки – его выуживали сетью… А двадцать шестой был великим мудрецом – только теперь его мозги сморщились, как сушеная слива, а череп стал не больше пальца…
– Хочу сделать цветные фотографии каждого из них. А также записать имена и кто от чего умер, – сказал Джозеф, – из этого может получиться забавная книжонка. Только представьте себе: сначала краткая история чьей-то жизни – а потом фотография, как он уже стоит здесь.
Джозеф тихонько похлопывал их по груди. Звук получался глухой, словно он стучался в двери.
Мари с трудом продиралась сквозь опутавшую коридор вязкую паутину воплей. Стараясь держаться ровно посерединке, она размеренно, не глядя по сторонам, шагала к винтовой лестнице. За спиной ее то и дело щелкал затвор фотоаппарата.
– И для новеньких место осталось, – сказал Джозеф.
– Si, senor. Места здесь еще много.
– Да уж, не хотелось бы быть следующим… в вашем листе ожидания.
– Помилуйте, сеньор, – кому ж этого хочется.
– А как насчет того, чтобы купить у вас одного… из этих?
– Что вы, что вы, сеньор! Нет, сеньор!
– Ну, я заплачу вам пятьдесят песо.
– Да нет же, нет, сеньор! Нет!
На рынке с шатких лотков продавали оставшиеся после фиесты Смерти леденцовые черепа. Женщины-продавщицы, замотанные в черные ребозо, почти не разговаривали друг с другом – лишь изредка перекидывались словечками. Перед ними был разложен товар – сладкие скелетики, сахарные трупики и белые леденцовые черепушки. На каждом из черепов причудливыми буквами было выдавлено какое-нибудь имя: Кармен, или Рамон, или Тена, или Гуермо, или Роза. Стоило все дешево – праздник закончился. Джозеф заплатил песо и купил парочку черепов.
Мари стояла рядом с ним на узкой улочке и смотрела, как смуглолицая продавщица складывает в пакет леденцовые черепа.
– Только не это, – проговорила она.
– А почему бы и нет? – возразил Джозеф.
– После всего, что было там…
– В катакомбах?
Она кивнула.
– Но они же вкусные, – прищурился он.
– Не знаю… Вид у них довольно несъедобный.
– Только из-за того, что они сделаны в форме черепушек?
– Да нет. Просто они плохо проварены… К тому же ты не знаешь, кто их делал, – может, у этих людей вообще дизентерия.
– О господи, Мари. Да у всех мексиканцев дизентерия.
– Ну и ешь их сам, – сказала она.
– Увы, бедный Йорик… – продекламировал Джозеф, заглядывая в пакет.
Они двинулись по узенькой улочке, зажатой между высокими домами, где рамы на окнах были выкрашены желтым, а покрывающие их решетки – розовым. Из окон пахло острым тамалэ[76], слышался плеск воды по кафельному полу, птички выглядывали из своих бамбуковых клеток, кто-то играл на пианино Шопена.