– Ты знаешь, ведь раньше здесь ничего не было. Просто пустырь, на котором паслись коровы и рыли землю кабаны. И это, заметь, перед главным корпусом. А потом приехал некий Дон Педро, бразильский император, и настоял, чтобы на этом месте разбили парк. Все было исполнено. В центре поставили памятник Николаю I и парк, соответственно, был назван Николаевским. Потом, после революции, памятник убрали, и парк лет десять называли красным.
– В честь главного учебного корпуса?
Люде очень хотелось поддержать разговор. И она слушала с вниманием, на которое только была способна. Она смешно говорила на русском, с «гакающим» украинским говором. Но ему это нравилось. И даже умиляло.
– А перед самой войной – здесь укрепился памятник Шевченко. И вот уже сколько лет – парк Шевченковский.
Когда она красноречиво заерзала на скамейке – он отвел ее в самый старый в городе общественный туалет, построенный еще до революции. А потом поднялись вверх и бродили вокруг пузатого оперного театра, Владимирского собора и старого Ботанического сада. В его насаждениях была легкая небрежность…
К вечеру он проводил Люду на троллейбусную остановку и купил билет. Назначил свидание, которое по непонятным причинам опять не состоялось…
…Прошел месяц. А может, и два. Он пытался ее искать. Несколько раз приезжал к потному метро и стоял, понимая, как это глупо. Из перехода выходили люди, смешиваясь в один черно-белый ком. В этом коме ее не было. Или, может, была? А он опять ничего о ней не узнал: ни фамилию, ни адрес фабрики.
Потом смирился и опять стал жить как раньше. Встреча почти забылась, или просто притупилась ее острота.
…Однажды он гостил у друзей на улице Гарматной. Они жили в старом общежитие, с высоченными потолками и большими комнатами, метров по восемнадцать. Широкие коридоры, по которым можно было ездить машиной, один общий туалет на всех и одна душевая на первом этаже. Душ принимали по графику.
Решив вскипятить чайник, Георгий стоял у окна, наблюдая, как портится погода, стремительно темнеет и заволакивает снежными тучами. Небо словно вплотную прижималось к городу. Толкалось, как люди в автобусе в час пик.
Напротив был ярко освещенный рабочий цех. Он присмотрелся и увидел, что цех швейный. Там стояло штук сто машинок, и за каждой строчили быстрые женские руки. И вдруг он узнал эту девочку на твердом неудобном стуле. Люду, с которой переживал провал экзаменов и ел морковный салат. Она сидела, низко нагнувшись, продевая в ушко нитку. Волосы были заколоты в узел простыми шпильками, а на плечах – пуховый платок.