«Ты гнилая шалава».
Великолепно. Я отдаю Патрику телефон, и он читает сообщение.
– Черт возьми, ты же не станешь серьезно такое воспринимать? – спрашивает он.
– Что ты хочешь сказать? Я никак это не воспринимаю. Меня это уже достало, – говорю я.
Патрик снова смотрит на сообщение и удаляет его, прежде чем выключить телефон и положить его на кофейный столик.
– Пожалуйста, можем мы не думать об этом сегодня вечером? Кто бы это ни был, это не важно. Это ничто. Просто назойливое жужжание.
Я сажусь в кресло напротив него, накрывая ноги пледом. Мне становится холодно.
– Это не ничто. В этом что-то есть. Я не могу просто игнорировать это сообщение.
– Можешь, если сама этого захочешь, – говорит он. – Кто бы это ни был, он ждет твоей реакции. Не предоставляй ему это удовольствие.
– Такое впечатление, что ты говоришь с ребенком о хулиганах на детской площадке, – замечаю я.
– А что, если и так? Не хочу портить сегодняшний вечер.
– Кто сказал, что он уже не испорчен? – Я снова смотрю на запятнанный ковер.
– Опять же, только если ты позволишь ему стать испорченным. Я же сказал, что мне жаль, что меня занесло.
– Это не лучшая отмазка.
– Другой у меня нет, – говорит Патрик и встает.
Он становится на колени рядом со мной и обнимает меня. Наконец я расслабляюсь в его объятиях. Мгновение я колеблюсь, но я так не люблю споры. Он все-таки остановился… и, может, я была слишком скована.
– Давай начнем вечер заново. Я пойду и принесу еще вина.
Он идет на кухню, а я снова включаю телефон. Карл написал мне, пока телефон был выключен, и прислал фотографию Матильды и его мамы, на которой они вместе пекут торт. Матильда выглядит счастливой, ее руки покрыты мукой, а рот испачкан шоколадом. Меня накрывает волна желания увидеть ее, и, когда она чуть ослабевает, я чувствую себя что-то потерявшей, лишенной всего хорошего и чистого. Я сижу почти нагая в гостиной, в комнате, где Тилли играет и смотрит телевизор, и жду, когда мужчина, который не понимает слова «нет», вернется и начнет снова приставать ко мне. Если бы я была другом самой себе, я бы прямо сейчас накричала на себя, приказывая перестать быть такой эгоистичной, глупой стервой. Пачкать что-то шоколадом я должна только со своей дочерью. В груди становится тесно, я сжимаю губы, а из глаз текут слезы.
Патрик возвращается в комнату с двумя бокалами вина и садится рядом со мной на диван. Я встаю и пересаживаюсь на стул.
– Черт возьми, Элисон. Я же сказал, что мне жаль.
Он одним глотком выпивает бокал вина.
– Дело не в этом, – отвечаю я.
– Не говори, что ты снова испытываешь вину.