И снова тишина на холме.
«Ну, давай же, спроси меня, чего я хочу. Спроси… И я тебе отвечу».
В ожидании заветных слов, Лин так долго ерзала по земле, что изучила задом каждую точку. Наконец, не выдержала, заглянула Мастеру в лицо:
— А почему Вы не спрашиваете меня, чего я хочу?
Кажется, в редких седых усах притаилась улыбка. Или просто сдвинулось с места пара морщин? Не было улыбки, показалось.
— А чего ты хочешь?
И Лин, словно пришедший в парадной форме ученик, всю ночь учивший стих во славу учителю, браво заявила:
— Я хочу учиться бою. Хочу стать Воином. Можно?
Если она ждала спорого ответа, то не дождалась его. Унес бравурность прохладный ветер — смыл звуки голоса с горы, как будто те и не звучали; пригладил траву, вернул на место покой. А вместе с покоем вползло в Белинду беспокойство.
Все не так просто? Не нестись ей наверх холма, размахивая поясом от халата? Не зубоскалить перед Рим насчет «а вот и умойся!», не торжествовать в рядах будущих «своих», не праздновать победу? А она ведь решилась… И это было непросто.
— А кто такой Воин, как ты думаешь?
Вопрос поверг Белинду в уныние — никто не предупреждал, что на вступительных экзаменах будут теоретические вопросы. Слишком стылым показался сразу день, слишком ярким небо, слишком холодной земля. Вероятно, позор был близок; захотелось подняться и уйти, представить, что «ничего не было».
— Человек, который умеет драться?
Выцветшие глаза Мастера Шицу казались продолжением холмов — такие же древние, такие же спокойные — гармоничная часть пейзажа.
Ее пейзажа? Или не ее?
— Воин — не тот человек, который от страха высвобождает кулак. Понимаешь ты это?
Она понимала. Наверное. Только в этот момент думала о другом — да или нет? Нет или да?
— Воин — это тот, кто от страха высвобождает сердце.
И мысли застыли. Ее сердце совершенно точно полно страхов — так полно, что полнее некуда. Она не Воин? Не будет им?
— Мастер… — голос охрип. — Научите. Я буду стараться. Я буду очень-очень стараться, делать все, что скажете, я стану…
Ее прервал жест — старик указал на ладонь Белинды, и та, взглянув, вдруг резко умолкла — на коже светилась печать. Печать Миры — кудрявая витая звезда. Секунда, две, три — и все. Обычная кожа, обычная ладонь.
Звенела тишина, звенели нервы, и неровно колотилось сердце.
— Она верила в меня, да?
— Верила. И если в тебя верила она, в тебя верим мы.
— Это… да?
Один шаг до удачи. Или до самого большого позора в ее жизни.
Седовласый Мастер молчал.
А потом морщины на его лице вновь сменили положение, и осеннее солнце высветило редкий для здешних мест момент — обрамленную усами улыбку.