Ей удалось преодолеть паралич и откатиться в сторону на несколько сантиметров, пока она не упала с края каталки.
Она тяжело приземлилась на пол, капельница, воткнутая в запястье, болезненно дернулась, воздух выбило из ее груди, в глазах промелькнули искры. Комната закружилась. Она попыталась сесть, попыталась повернуть голову, попыталась осмотреть все в остальной части комнаты и выяснить, где она, но тело не хотело ей подчиняться. Ощущение – будто ее тело превратилось в пустое выдолбленное бревно – заставляло ее смеяться и смеяться. Она смотрела на катетер с пятнами высохшей крови, прикрепленный к запястью, хихикала и хохотала, как будто это была смешная шутка.
Потом на границе зрения она увидела кулер, примерно в десяти футах от нее, почти пустой, воды осталось совсем на дне. Она пробралась к нему. Перевернутый стеклянный кувшин был разбит, но осталось как минимум полтора литра жидкости, оставшейся в рукаве. Ей удалось вцепиться в кран, подняться достаточно, чтобы взять в рот носик.
Оттуда выкатилось несколько унций теплой воды, она жадно глотала, а затем упала.
В это мгновение, лежа на полу и уставившись на плитки потолка, усталая, измученная, почти парализованная, она вновь слышала звуки, доносящиеся снаружи помещения – хор смутных, чмокающих звуков, отдаленных хлопков выстрелов, неистового визга голосов. И даже прежде, чем она выявила источники этих звуков, Лилли Коул почуяла – несмотря на свое плохое состояние – опасность, которая таилась за этим грохотом.
Это чутье посылало волны мурашек по ногам и рукам.
Все казалось вдвойне ироничным и веселым теперь, когда она понимала, что все это время видела сны или галлюцинации, весь опыт Мариэтты, и она на самом деле не была дома, что болезнь реальна, и она… она… где она?
Она смогла перевернуться на бок и достаточно высоко поднять голову, чтобы тщательнее рассмотреть комнату.
Сначала ей показалось, что это чей-то офис или личные покои на территории больницы. Окрашенные бетонные стены были обклеены рукописными заметками, листами с химическими уравнениями и непонятными диаграммами, висевшими на досках объявлений. Здесь и там висели в рамках литографии французских импрессионистов. Она увидела погнутую капельницу, лежавшую на полу рядом с ней, в луже ее собственной крови, пустые полиэтиленовые пакеты для капельницы, мятые и сморщенные, как сушеный чернослив. Она увидела чешуйки кожи, скрученные листы с показаниями приборов и липкие пятна на полу. Она увидела старинный патефон рядом с одной из стен со свисающей рукояткой и открытой крышкой. Звук старой пластинки, докрутившейся до конца дорожки со скоростью семьдесят восемь оборотов в минуту, был похож на частое дыхание маленького зверька: «Фшшшш! Бац! Фшшшш! Бац! Фшшшш! Бац!» Этот шум, как и абсурд всего происходящего, снова заставил ее хихикать, смех пробирал так глубоко до костей, что она обхватила себя, держась за живот, как будто он вот-вот лопнет.