Наконец над входной дверью настойчиво задребезжал звонок.
Перед отворившею дверь Анни стоял плотный человек среднего роста, в наглухо застегнутом черном пиджаке, из которого торчал стоячий крахмальный воротничок. Прямые широкие поля черной шляпы почти касались оправы очков.
Обнажив коротко остриженную голову, вошедший негромко, но настойчиво проговорил:
- Я желал бы видеть господина Шверера. - Заметив готовый сорваться с губ Анни ответ, он предупредил его легким движением руки и уверенно произнес: - Если вы скажете, что пришел отец Август фон Гаусс, он захочет меня принять.
Прежде чем Анни успела что-либо ответить, за ее спиною приотворилась дверь генеральского кабинета и выглянул сам Шверер. Он пристально и с очевидным удивлением смотрел на Августа.
- Вполне понимаю ваше недоумение, - с улыбкою проговорил священник. - С тех пор как мы виделись последний раз, прошло, по крайней мере, десять лет. Вы имели право забыть меня.
- Вы... так изменились, - проговорил Шверер, продолжая в нерешительности стоять в дверях, но Август без приглашения направился в кабинет. Швереру поневоле пришлось посторониться, и, последовав за гостем, он сердито прихлопнул створку двери.
Торопливо, мелкими шажками Шверер обошел стол, но не опустился в кресло.
- Вы перестанете удивляться моему визиту, - сказал священник, - когда узнаете, что я прибыл как посланец доброй воли от его святейшества папы! Немцы достаточно хорошо знали святого отца, когда он был еще кардиналом Пачелли. И он тоже достаточно хорошо знал многих немцев...
Шверер потер лоб и нерешительно проговорил:
- Да, да, кардинал Пачелли.
- Я знаю, экселенц, вы никогда не были склонны интересоваться делами церкви. Это грех многих наших военных. Грех и большая ошибка. Политическая и, я бы позволил себе сказать, экселенц, тактическая ошибка! Именно так: тактическая, - внушительно повторил патер Август. - Думаю, что у моего старшего брата есть теперь достаточно времени для размышления над ошибками, приведшими его в плен к русским, где ему не осталось ничего иного, как заниматься историей живописи...
- Французской! - презрительно фыркнул генерал.
- Полагаю, что вы, как всякий цивилизованный человек, хорошо знаете заслуги его святейшества перед национал-социализмом и перед современной Германией вообще. Еще большие услуги святая церковь рассчитывает оказать ей в будущем.
Генерал нетерпеливо перебил:
- И все-таки я не понимаю: почему вы здесь, у меня?
Отец Август сделал вид, что не замечает его раздражения. Все тем же ровным, спокойно-настойчивым голосом он проговорил: