– Не расскажешь ли ты мне, что с тобой на самом деле случилось? – спросила Сильвия.
– У меня вряд ли получится… В темноте возле меня что-то вспыхнуло… хотя точнее было бы сказать – «взорвалось». Наверное, тебе это не слишком интересно?
– Очень даже интересно! – воскликнула Сильвия.
– Все дело в том, – проговорил Титженс, – что я не знаю, что произошло, и не помню, что я делал. Три недели словно вычеркнули из моей жизни… Помню только, что очнулся в госпитале и не мог вспомнить свое имя.
– В самом деле? Или это гипербола? – спросила Сильвия.
– Нет, это не гипербола, – проговорил Титженс. – Я лежал на кровати в госпитале… А твои друзья забрасывали его бомбами.
– Не называй их моими друзьями, – сказала Сильвия.
– Прошу прощения, – проговорил Титженс. – Не слежу за языком. Что ж, скажем так: злосчастные варвары сбрасывали с самолетов бомбы прямо на госпиталь… Не думаю, что они понимали, что именно бомбят… Небрежность – только и всего…
– Не нужно из-за меня жалеть немцев! Не нужно жалеть никого из тех, кто способен на убийство! – воскликнула Сильвия.
– Я очень беспокоился, – продолжил Титженс. – Я сочинял предисловие к книге про арминианство…
– Только не говори, что ты написал книгу! – вскричала Сильвия. Ей казалось, что, если Титженс сам напишет книгу, у него появится возможность самостоятельно зарабатывать себе на жизнь. Многие говорили ей, что он просто обязан попробовать себя в писательстве.
– Нет же, никакой книги я не писал, – сказал Титженс. – Я даже не знаю, что такое арминианство…
– Ты прекрасно знаешь, что это за ересь, – резко сказала Сильвия. – Ты же сам мне о ней рассказывал несколько лет назад.
– Именно! – подтвердил Титженс. – Несколько лет назад я знал, что это такое, но в госпитале уже не смог вспомнить. Сейчас я уже помню, но тогда не мог, и переживал по этому поводу. Очень неловко писать предисловие о том, о чем не имеешь ни малейшего понятия. Но в армейском смысле ничего позорного в этом не было… Однако меня по-прежнему ужасно беспокоил тот факт, что я не помню своего имени. Я лежал и все беспокоился и беспокоился, и думал о том, как будет неловко и стыдно, если придет медсестра и спросит, как меня зовут, а я не смогу ей ответить. Разумеется, мое имя было написано на бирке, пришитой к воротнику, но я забыл об этом… А потом толпа пронесла мимо меня то, что осталось от медсестры, – в нее тоже попала немецкая бомба. Они все падали и падали вокруг.
– Боже правый! – воскликнула Сильвия. – То есть ты хочешь сказать, что мимо тебя пронесли мертвое тело?
– О нет, бедняжка была жива, – сказал Титженс. – К сожалению. Ее звали Беатрис Кармайкл… Это первое имя, которое я запомнил после контузии. Теперь-то она, конечно, мертва… Процессия разбудила солдата, который лежал в противоположном углу комнаты; у него на голове была повязка, вся красная от крови… Он соскользнул с кровати и, не говоря ни слова, подошел ко мне и стал меня душить…