Мы просто шли, топтали снег в тишине. Но стоило подняться от пруда к главной аллее, как мизансцена парка изменилась сама: появились другие актёры шекспировского театра — люди. Пожилая пара, рядом с которой семенил пушистый папильон, куда-то неспешно ковыляла, оставляя на снегу траншеи-лыжни своих не поднимающихся ног. А поодаль от них шёл мужчина, сутулый, угрюмый, как и пара, неторопливый в движениях. Так мы переключили своё внимание с наших мыслей на ранних визитёров парка. Разговорившись о том, что каждый из них мог бы делать здесь спозаранку. Угрюмого мужчину мы возвели до должности заводского рабочего, возвращающегося домой после тяжёлой ночной смены или только туда направляющегося. С парой стариков всё было сложнее. Они стали для нас настоящей головоломкой. Первая мысль, навеянная кинематографом, оттого и казавшаяся весьма абсурдной, была до тошноты банальна своим романтизмом. Второе предположение: они вывели пёсика по своим важным собачьим делам: справить нужду. На мой взгляд, уж как-то слишком рано: начало шестого. Однако зов природы всегда самый громкий из внутренних голосов, он не подчиняется времени.
Слово за словом, и мы вернулись к нашему телефонному разговору, словно не было ни истерики, ни поцелуя. Я говорил о музыке, о том, над чем работал этим ночным утром или утренней ночью (так и не определился).
— Очевидно, мы не настолько известны за границей Германии, насколько я полагал. Но всё же, признаться, я в тайне надеялся, что ты захочешь отыскать пару-тройку наших треков где-нибудь на просторах интернета. — «Было бы весьма любопытно, узнать твоё мнение», — не удалось мне процитировать профессора Крауса, так как Эли тотчас же парировала:
— Я хотела, но…
— «Но», — нажал я на слово, усмехнувшись, уже зная исход её désir.
— Но побоялась. Ты, наверное, думаешь «глупо», — улыбнулась она; но я думал, что успел соскучиться по кокетливым ямочкам на её щеках. — Я боялась, что если услышанное мне понравится, то и ты станешь более приятен, — с отвратительным карамельным привкусом, прозвучало последнее словечко, — а если разочарует, то и ты… — Так и не договорила она, смутившись, верно решив, что продолжи она мысль, может оскорбить меня. Между тем если бы фраза не оборвалась на «мне», а закончилась бы глаголом «разочаруешь», то Эли смутилась бы куда больше, услышав в ней не оскорбление, а собственное признание. Оно бы стало ещё одной жирной подписью на акте о её безоговорочной капитуляции. Когда один человек очарован другим, он критично и с долей опаски наблюдает за действиями другого, того, которого уже поставил на высокий пьедестал собственных представлений об идеалистичности. Но моё заглушённое самолюбие протестовало, вопило изнутри, ему было недостаточно оборванной фразы; поэтому я всё же спросил: