Мужчины не плачут… Реву. Рыдаю. Кусаю подушку, чтобы не орать от несправедливости этой жизни. Меня трясет, как в лихорадке. Не знаю, сколько прошло времени, в какой-то момент просто вырубаюсь.
Меня опять будит телефонный звонок. В этот раз звонит мать.
— Алло.
— Ты спишь что ли? Хорошо видимо вчера посидели с ребятами, обмывали пяточки. Никит, не могу до Ани дозвониться. Ты ей не звонил вчера?
— Мам… — сжимаю пальцами переносицу, надеясь, что так стихнет головная боль. Я слушаю ее ровное дыхание и никак не могу подобрать слов. Она ведь ждала, радовалась, предвкушала вновь ощутить себя полезной.
— Мам… — ком в горле мешает говорить, слез нет, но есть резь, словно мне в глаза насыпали песок.
— Никита? — слышу беспокойство. — Что-то случилось?
— Ребенок… Его нет, — в носу противно щиплет, сжимаю его пальцами. — Сегодня утром он умер.
— Как? — выдыхает мама в трубку. Я уже сожалею, что сказал ей. Она слишком долго молчит, я приподнимаюсь.
— Мам! — еще не хватало мне сейчас, чтобы мать в больницу загремела с инфарктом.
— Я тут, — глухо отзывается мать. — Я тут. Все нормально, Никита. Пойду прилягу.
— Я позвоню тебе вечером, — мать меня не слушает, сбрасывает звонок. Сейчас я очень рад, что сына нет дома. Не придется объяснять, почему у меня красные глаза и подавленное настроение. Кое-как заставляю себя встать с кровати, привести себя в порядок. Сейчас я не имею права быть слабым, я должен быть сильным ради Ани. Не знаю, чем смогу помочь, но буду рядом. Буду обнимать, прижимать к себе, гладить по волосам, ни на минуту не выпускать из своих объятий. Она должна понять, что в этом мире не одна. Есть я.
— Никита, добрый день, это Борис Романович, — врач Ани делает паузу, я прижимаю телефон к уху, ставлю кружку с кофе на стол.
— Здравствуйте, добрым этот день я не могу назвать.
— Я так понимаю, вам сообщили.
— Да.
— Аню сегодня выписывают. У нее все хорошо. Приезжайте за ней в три часа.
— Хорошо.
— До свидания.
— Всего вам доброго.
Никита
Не думал, что стоять в роддоме и смотреть, как счастливые отцы трепетно забирают своих детей и жен, будет пыткой. Настоящей пыткой, выворачивающей всю душу на изнанку. Ощущение, что тебе кости с мясом выкручивают. Больно и хочется орать.
Смотрю на крохотные кульки в руках мужиков, а у самого в глазах резь от сдерживаемых слез. Я, блядь, не думал, что это настолько больно, настолько несовместимо. Невозможно принять. Смириться.
Где-то на задворках сознания мелькают мысли, что, возможно, я не слишком сильно желал этого ребенка. Мало проявлял к нему внимания. Но это не так… Я сам по себе скуп на эмоции, но постоянно думал об Ане, о нашем ребенке. Именно о нашем, никак иначе не воспринимал.