— Ну-с, докладывайте, — устало бросил генерал.
Мы по очереди доложили о состоянии материальной части. Михаил Дмитриевич внимательно выслушал каждого, затем развернул на столе большую карту.
— Батов осуществил смелый удар, — сказал он. — Очень хорошо вышел и Панов. Но теперь Михаилу Федоровичу будет еще тяжелее.
— Почему? Ведь корпус наконец вылез из болот? — удивленно спросил я.
— Поглядите на карту, — Соломатин ткнул в нее длинным карандашом. — Немцы стремятся выйти на Минское шоссе и на Слуцк, чтобы прорвать окружение и соединиться с основной минской группировкой. А Панов оседлал все эти дороги. Значит, противник и навалится на него всеми своими силами. Кроме того, не забудьте, что Михаилу Федоровичу сейчас приходится вести бой, как говорится, с перевернутым фронтом. Инициативу он, конечно, не выпустит и совершенно правильно поступит, если первым атакует Бобруйск.
Да, генерал Соломатин ясно представлял себе дальнейший ход событий.
Панов действительно не стал ждать, пока на него навалится противник, и начал наступление непосредственно на город, взаимодействуя с частями 105-го стрелкового корпуса.
Бой за Бобруйск был трудным. Немцы сопротивлялись ожесточенно, с упорством обреченных. Корпус понес немалые потери, особенно бригада полковника Шульгина. Ей пришлось одной штурмовать сильно укрепленный Березинский форштадт, и здесь она попала под прицельный огонь 88-миллиметровой батареи, замаскировавшейся за валом. Каждая минута промедления грозила обречь штурм на неудачу. Другого выхода не было, и танкисты пошли, что называется, напролом. Несмотря на потери, они свою задачу выполнили.
С инженер-полковником Зельцером мы подъехали к месту только что закончившейся схватки. Десять танков Т-34 стояли на гребне и склонах высокого земляного вала. Некоторые еще дымились. Неподалеку лежали погибшие танкисты. Кто-то бережно собрал их личные документы. Почти у каждого на груди был комсомольский билет.
— Обратите внимание, — сказал Герман Мошкович, указывая на танки, — у большинства пробиты нижние наклонные листы носовой части, а у некоторых даже у днища.
— Значит, били почти в упор, когда они переваливали через гребень вала, — ответил я. — Представляю, что тут творилось!
Весь ход боя можно прочитать как по книге. Метрах в пятнадцати от вала — исковерканные 88-миллиметровые пушки. Целая батарея вмята в землю. Из-под обломков лафетов кое-где виднеются серо-зеленые мундиры гитлеровцев. На одной из пушек стоит «тридцатьчетверка», насквозь прошитая снарядом...
— Били с пяти-шести метров, — вслух подумал я. — Машину уже подбили, но она по инерции таранила пушку, опрокинула ее, вмяла в землю и остановилась на обломках.