— А что с машиной? Как нам отсюда выбираться?
— Завтра после поля уедем. Он обещал водителя найти.
— Думаешь, про поле это серьёзно?
— Серьёзно не серьёзно, — Тифон пожал плечами. — Но так будет справедливо. Мы же ели борщ.
Для ночевки нам выделили большой дощатый амбар с настоящим сеновалом.
Лёха, как его увидел, восторженно заорал:
— Сенов…а…а…ал! — бросился лицом в стог, упал, раскинул руки. — Это же сеновал! Господи, это же сеновал!
От его криков откуда-то сверху одна за другой спрыгнули две полосатые кошки и, проскочив у нас между ногами, удрали.
Тифон велел ему успокоиться, но Лёха всё равно ещё минут десять не мог прийти в себя, то и дело повторяя: Это же настоящий сеновал. Ты не понимаешь! О, боже.
Амбар оказался довольно новый и чистый. С прочным деревянным полом и без щелей.
С одной стороны была навалена гора сена, а со второй стояли набитые им мешки. Со второго этажа, куда можно было забраться по приставным лестницам, тоже свисала сухая трава.
Нам постелили наверху. Точнее просто оставили рядом с узким, уходящим в пол окошком скрученные в рулоны матрасы, стёганые одеяла и подушки. Из белья выдали только наволочки.
Ещё окончательно не стемнело, а в распахнутое окно уже заглядывал белый рог растущей луны. Ветра не было. И, если не считать отдаленного лая собак, вечер стоял тихий и спокойный. Сеном пахло умопомрачительно.
— Вы только не обижайтесь, — сказал Лёха, как только все закончили сооружать себе постели, — но я точно кого-нибудь приведу.
— Ну-ну, — Тифон повернулся к нам голой, загорелой спиной. — Удачи.
— Сейчас полежу немного и пойду, — заверил Лёха, прикрыл глаза и через пять минут уже безмятежно сопел.
Натянув одно одеяло на двоих, мы с Амелиным лежали, уставившись в окно.
— О чём ты думаешь? — первым спросил он.
— Чувствуешь, как пахнет трава? Она сумасшедше пахнет. Ты когда-нибудь мог представить, что будешь ночевать в амбаре?
— Конечно мог. Я очень часто представлял себе, как мы с тобой ночуем в амбаре, ну после мансарды и подвала, конечно.
— В подвале было жутко, а здесь уютно. Это, наверное, в нас что-то от предков осталось, да?
— Не поверишь, но у моего деда в роду были цыгане.
Он повернул голову и смотрел не отрываясь.
— Очень даже поверю. У тебя глаза цыганские. Чёрные и гипнотизирующие. И разговоры такие же. Сплошной морок.
Амелин загадочно улыбнулся.
— Отца моего отца кикимора из табора увела. Охмурила и поселила с собой жить в лесу. Родилось у них одиннадцать детей — и только один из них нормальный. Человеческий. Дед мой. Остальные все в кикимору пошли. Лесные твари. Поэтому, как деду шесть исполнилось, отвела его кикимора в деревню к людям и оставила. Но то уже советское время было и его в детский дом отправили. Там-то в нем кикиморо-цыганские гены и стали проявляться: сам того не желая, заговаривал и заморачивал людей. Чего не скажет — всему верили. Женщины за ним табуном ходили, как на привязи. Любую мог получить. С самого детства. И деньги люди давали, и подарки. И обидеть его никто не смел, потому что тёмная сила в нём ещё жила. Опасная. Не захочешь, а он свои мысли тебе в голову вложит и заставит делать, что пожелает. Хоть ножом себя проткнуть, хоть повеситься, хоть догола раздеться.