— Не, не зря — возразил ему ундер-офицер Фомин, — в пост силы все равно тают. И нет никакой разницы, дома ты сидишь или в походе. Так что пока жирок после мясоеда есть — надо пройти подальше. Потому что к шестой седьмице, раскладывай ты силы или не раскладывай — все равно все будут еле ноги носить.
— Еще и барахла с собой столько везем… Ну ладно амуницию. А зачем еду-то со Пскова тащить? Нешто в деревнях дешевле не закупимся? — решил я вставить в разговор свои пять копеек.
— Так надежнее. Да и дешевле выходит.
— И что? В полку что, денег мало, что ли? Вон, нам две недели тому назад монастырский дьяк почти восемь пудов серебра выписал. Это разве мало? Оно же всяко легче везти пару сундуков серебра, чем сотню саней с мешками.
Ефим покосился на меня и усмехнулся.
— Совсем ты мои уроки забыл, крестничек. Вот откуда в монастыре дьяк? Дьяк — это, я тебе скажу, статский чин. А у монашества, да еще и у черного, казначея называют «отец келарь». Таких простых вещей не знаешь, а еще про кормежку полка берешься рассуждать, — Ефим положил ложку на стол и, сдержанно жестикулируя, принялся объяснять: — Вот сам посуди, сколько там того серебра? Пять тысяч рублей? Во Пскове месяц жизни солдата обходился артели в пятьдесят копеек. А в Лифляндии по тамошним ценам — уже, считай, рубль с полтиной. Коня кормить здесь, на псковщине — два рубля в месяц. А там, вдоль Двины — уже целых четыре выходит. Вот и посчитай сам, сколько это в серебре если провиант брать тут, и сколько — если брать там. Да еще учти, что в полку нас без малого две тысячи душ. Смекаешь?
Фомин поднял бровь и с иронией произнес:
— Я смотрю, Ефим, на тебя уже дядька Архип повлиял? Говорил я тебе — не стоило его на поруки брать. Аукнется еще.
— А что в итоге с Архипом-то решили? — спросил я.
Почему-то фигуру Архипа последние недели обходили молчанием. Даже Федька Синельников, неутомимый разносчик слухов — и тот болтал о чем угодно, только не про опального солдата.
Ефим с Фоминым странно переглянулись. Крестный тут же принялся сосредоточенно жевать, а Фомин отхлебнул горячего чая из кружки и поморщился:
— Все-таки ерунда эта копорка. Жора, ты бы лучше поспрошал бы там у своих — Фомин указал пальцем на потолок — где бы нам по пути если не кяхтинского, так хотя бы кантонского чаю найти, а? Будет тебе за то наша с Мартином Карловичем благодарность!
— Сбитень пей! Он тоже целебный, — проворчал Ефим.
Ясно, понятно. Не мое дело, значит. Ну, не очень-то и хотелось. Никого не казнили — и то ладно.
Скрипнула дверь и в дом вместе с облаком пара вошел здешний деревенский староста. Стащил с головы шапку, перекрестился на красный угол и, подслеповато щурясь, подошел к нам.