— Ира? — окликаю я её, но ответа мне не полагается.
Я один.
Без штанов, прикованный к кровати, с завязанными глазами.
В тишине.
И… Что это? Она отошла поговорить и послать Зарецкого в задницу, где ему и место? Или?..
Мысль о том, что Она может оставить меня вот так совсем — ледяная и скользкая на вкус.
На самом деле — она может. Имеет право. Это было бы отличным ответом за то, как я с ней обошелся на корпоративе. Я ведь понимаю, что тот мой поступок был скотским. И с самого начала понимал.
Вот только извиняться и признавать свою вину я не умею.
Так что — если Ирина решила оставить меня вот так, я не удивлюсь.
Еще и пофоткать меня прикованного к кровати можно. Вот это будет самый беспощадный способ мести. И вот, пожалуйста, тот компромат, который аннулирует мой компромат на Зарецкого. В конце концов, я бы тоже не хотел, чтобы хоть кто-то узнал, что я сам позволил обойтись со мной вот так.
Она не возвращается. И тишина будто крепче стискивает свои ледяные пальцы на моем горле.
Я чуть подтягиваюсь на руках к спинке кровати, касаюсь пальцами повязки на глазах. Снять? Оценить обстановку и прикинуть способы высвобождения?
Нет. Я возвращаюсь на исходную. Опускаю лоб на покрывало. Жду.
Снова цоканье каблуков по плитке пола, вздрагивает кровать подо мной, от веса опустившейся на него девушки. Она и не выходила никуда? Стояла у двери и смотрела на меня?
— Умница, — фырчит Хмельницкая в волосы на моем затылке, — не стоит снимать то, что я надела. И тишина — это тоже наказание. Его начало.
— А что Зарецкий? — я не выдерживаю, потому что слышу стук снова. На этот раз он звучит более неуверенно.
— Ничего, — то, как бесстрастно откликается Ирина о своем Пэйне — просто бальзам на мою душу, — после третьего раза он должен уйти. Он опоздал. Пришел позже, чем обещал мне. Я имею право ему не отвечать.
— Ты порвешь с ним? — не удерживаюсь я.
— Если ты продержишься до конца моей порки, — откликается Она, опуская ладони мне на плечи.
Если. Хорошее условие. Есть ради чего терпеть, если что.
А может — после её порки я, наконец, смогу послать эту гарпию к чертовой матери? Раз не получается выбросить её из головы менее спокойными методами, может, сработает экстрим?
— Ну что, может, передумаешь? — шепчет Ирина мне на ухо, а её пальцы возятся с ремнем, распуская его петлю на моей шее, — может, все-таки уступишь место Проше и поедешь к своим маленьким шлюшкам, а, Антон Викторович?
— Нет, — этот яростный рык у меня выходит как-то сам по себе, — ты — моя. Ты!
И никто больше мне сейчас не нужен.
Я понятия не имею, как она отнесется к этим моим словам. В конце концов у нас — ничего нет, даже секса не было, а вот ненависть за последние дни, кажется, достигла критической точки.