А может она права? Всю эту чертову любовь наверняка выдумали женщины, мужчины живут инстинктами. Мой немногочисленный опыт общения с мужчинами подсказывал: она на правильном пути. Милана опытный «охотник» и «силки» её самые продуктивные — секс. Она запустила руку ему под футболку, некрасиво оттопырились полы его пиджака, а я сказала себе: «— Немедленно дуй в свою комнату!» Шагнула назад, стараясь не прислушиваться к такому назойливому, к такому интимному шепоту и услышала Гордея.
— У тебя что-то упало, — довольно громко сказал он ей. Милана отлепилась и даже посмотрела вниз, на дорожку, в этот момент Гордей добавил: — Кажется, достоинство.
— Козел, — выплюнула она и закричала: — Ну, почему ты такой козел, чего тебе не хватает?!
— Идём, — взял он её за руку и потянул: — Идём, я сказал.
Они ушли в сторону выхода, а я так и стояла в темноте столовой. Жутко хотелось пить, а ещё забыть эту некрасивую сцену. Мне почему-то стало жалко Милану, но я понимала: приди мне охота высказать ей сочувствие вслух, я узнаю о себе много нового. «Нечего было подслушивать», — буркнула себе и отправилась в кухню налить воды.
Стук в дверь раздался неожиданно. Я даже вздрогнула, пропустив шаги к дому, поднялась с дивана, открыть, подозревая кого увижу. Гамлет. Прибежал сообщить, что непрошенная гостья уехала. Наверняка отирался поблизости и слышал больше чем следует. Уехал или нет Гордей не скажет — будет стоят и ждать, спрошу ли.
Я распахнула дверь рывком — Гордей. Хмурится и явно не знает с чего начать.
— Извини, — тихо сказал он, а я прижала палец к его губам — помолчи.
Кивнула ему — следуй за мной — и провела в столовую. Свет по-прежнему не горел, а в темноте он ориентировался плохо, мне пришлось взять его за руку и усадить на диван. Сама я опустилась на стул, покрутила кисти скатерти и тихо произнесла:
— Их было трое.
Гордей
Я сидел в самом темном углу комнаты, куда свет от фонарей под окном не доходил, поэтому видеть меня Ася не могла и всё равно не смотрела в мою сторону. Неловкость или опасения сбиться мешали ей. Она говорила и говорила, слова сами лились из неё…
Ужасные, страшные слова, а ещё страшнее случившееся. Случившееся… Значит произошедшее, минувшее. И ты беспомощен перед ним, жалок и ничтожен, абсолютно не можешь предотвратить или повлиять. А оно наваливается бетонной плитой, лавиной, душит, заставляя биться желваки, сжиматься кулаки до боли. Пульсирующие виски горят, отдают жаром, только всё бесполезно — ты опоздал. На каких-то чертовых восемь лет!
Она не пыталась давить на жалость, не сгущала событий, просто пересказывала факты. Но этого и не нужно, сгущать, мне даже в страшном сне такое не являлось. Самое ужасное, что я мог предполагать тогда — Ася утонула. То, что произошло на самом деле, почему-то звучало страшнее смерти. Хотя, казалось бы, вот же она — жива, чего печалиться, всё страшное позади…